Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

  • Mood:

Остатки и обрезки

Вот Рубина маленькую книжку выпустила, как она говорит в предисловии, "из остатков и обрезков". Но это ее писательские обрезки, отходы производства. А я тут нашла коробочку...
Толстенная пачка "завалявшихся" фотографий: частью не особенно удачных, ненужных фотоопытов, неприглянувшихся вариантов, непригодившихся дубликатов, а то и просто вытащенных однажды из альбомов, чтобы кому-то показать, да так и не вернувшихся на место по моей безалаберности и забывчивости...
Может быть, именно из-за этой небольшой части заблудших овечек я не захотела выбросить все остальное. Случайно уцелевшие осколки бытия. Неценные. Те, что первыми забываются за ненадобностью. Да уже забылись!
Они вообще случайно попали на пленку. СЛУЧАЙНО.
...
Я с невероятным трепетом отношусь к этому слову. Я убеждена, что Вселенная появилась в результате случайности, властной даже над Всевышним. Сами мы всего лишь суть результат случайной группировки атомов. То, что в СЛУЧАЙНОМ порядке сложено сейчас в этой коробочке, которую я СЛУЧАЙНО открыла именно сейчас, может быть, сообщит мне нечто важное? Что там у меня, в очистках яблок, в обрезках постсоветской, но прецифровой эпохи? Страшновато начинать, но попробоую... Честное слово, прямо сейчас начну таскать одну за одной, вслепую из ящика, и записывать впечатления.

Хвать... О Господи, а ведь это Флоренция, апрель 1996. Хотя улочка совершенно безликая, круто поворачивающая, теплые желтые стены в три этажа, яркое солнце из-за угла, ставни на окнах, слева накренился припаркованный мотоцикл, справа темного дерева дверь с полукруглой аркой и маленькой плоской ступенькой... Я сама не думала, что помню эту ступеньку, а тем более, что я ее сфотографировала: именно тут я полчаса рыдала, потому что во Флоренции мы с Илюхой впервые по-настоящему поругались. Чуть не разбежались прямо там! Не помню, из-за чего. Не помню, как помирились. Ничего я не помню! Но точно: вот на этой самой ступенечке, на границе света и тени, справа от меня горячей от солнышка, гладкой и ласковой, я сидела, рыдая, а Илюха бегал взад-вперед по кривой желтой улочке, искривив физиономию...
(Шепотом:) Блин, может, это был мой последний шанс с ним не связываться... Я даже не знаю, может, стоит отступить от правила и раз в жизни пожалеть о сделанном? Может, тогда все было бы иначе? А как же Гошка???? Нет уж. Пусть все так и остается. Италия была нашим медовым тринадцатидневным месяцем. Италия не потерпит сослагательного наклонения...

Хвать... Годичной давности Гошка, очень лохматая, за поеданием хлопьев. Нос тут такой длинный, совершенно илюхин! Восемь фотографий про лохматость и поедание хлопьев! Это меня одолел приступ влюбленности в ребенка...

Гило под снегом зимой 1992-1993. Жесткий темно-зеленый кустарник в белом воротнике. Белые хрустальные стебли камышового вида. Согнутая лоза. Белый газон. Зеркально-мокрый асфальт.

У меня на кухне весной 2004. Бабушка и Гошка. Гошка стоит на табуретке перед раковиной, замотанная в фартук: собирается мыть посуду. Что-то выясняет у бабушки. Бабушка смеется. Ближняя к объективу рука у нее мокрая...

21 февраля 2002. Подготовка к Пуриму, еще-не-четырнадцатилетняя Гунька изображает, типа, проститутку. На ней черное полупрозрачное платье в блестках, черная горжетка, черные сетчатые колготки, серебряные босоножки и сумочка, и невозможной яркости лиловый парик из фольги. Стоит дэушка боком, упираясь ладонью в стену, морда у нее почти печальная от пересмеха... Выросла она с тех пор...
Теперь анфас. Рука на бедре, плечо вперед, только на руке почему-то красная бисерная фенечка...

Совсем маленькая фотография, снятая намеренно наискосок: Питер октября 1993 года с галереи Исаакия. Зеленые скульптуры соборного фронтона, тающая дымка уже голых веток перед зданием Двенадцати Коллегий, а за ним - стальная грозная Нева. Помню, как город казался мне тающим и исчезающим под лучами осеннего солнца, и помню вовкино плечо позади. Это мы вдвоем смотрели тогда с галереи...

А это солнечный Страсбург, улица, на которой мы жили, упирающаяся в колокольню...

Три египетских фотографии. На первой раскопки в пустыне, какие-то ямы, остатки стен... Это некрополь, то ли в Саккаре, то ли в Гизе. Судя по туманным треугольникам, ломающим почти идеальный горизонт, все-таки в Гизе. На второй изумительный храм, это точно в Саккаре, возле Джосера, я помню. На третьей - под сводом этого храма, недоверчиво трогая колонну, стою я-любимая-собственной персоной, в белой кофточке с кепкой в руке. Потрясение египетских дней я тоже помню. И этот камень под ладонью, такой же теплый, как флорентийская ступенька, только на четыре с половиной тысячи лет старше...

Еще две маленькие фотографии Питера осенью 1993. Умытый прошедшим дождем Мариинский дворец - с исаакиевской галереи, сбоку в кадре толстое тело колонны закрыло Синий Мост. И Спас с высоты пешехода, не с канала, а как бы с изнанки, спрятавшийся за дворец, имени которого не помню, возле моста с гербами на чугунных перилах... На последней Вовочка у меня за спиной не стоял, она из ранних самых, и возле Спаса гуляли мы с Лисом, вспоминали молодость...

Во пейзажей развелось. Колоколенка. Это где такое? Перевернула: вдруг есть? Есть! Монмартр, 2000! А это что за кувшинка среди темно-зеленых листьев? Помню, где, но не помню, когда снимала. Это в садах Ротшильда, недалеко от Биньямины. Вечерняя Флоренция 1996, отражающаяся в Арно: мы с Илюхой уже помирились, вернулись из Сиены, и он как раз упоенно рассуждал о турбуленции... А это мост в Брюгге-2000, с красными цветами и зелеными фонариками, а вот эта блоха в розовой куртке на мосту - это я. Неудивительно, что такая поганая композиция... Это я на Илюху ворчу. Не умеет он снимать. Зараза. А уж как хорошо нам гулялось там, в Брюгге...

Гуня в гостях у подруги Чарли, в Веркиной писгат-зеевской квартире. Девкам тут вокруг четырех лет, Чарля побольше, Гунька поменьше. Сидят на винтовой лесенке, Чарля в зеленых штанах смотрит в объектив, а Гунька снизу вверх - преданно на Чарлю, аж хвостики трепыхаются... Нет, на фото не видно, конечно, что трепыхаются. Но понятно из контекста. На Гуньке шикарный джинсовый комбез, светло-голубой с аппликациями, и все коленки в песке...

Уй, блин, опять целая пачка, какая-то разношерстая... Рим, Рим, Прага, Каир, Каир, Питер, Гент, Каир, Венеция, Иерусалим, Гуня на горшке... Нет, так не пойдет, по порядочку давайте...

Колизей. Илюха от него, помнится, очень впечатлялся. На этом фото как раз внутренности видны, то, что под ареной.

Вид на Рим-1996 с верхушки собора Святого Петра. Ой, страшно вспомнить, как я туда заползала... Лестница там вьется внутри кладки купола, по окружности, сужая радиус. Высота собора 120 метров, первые 60 можно, как белый человек, проехать на лифте. А потом - вот такая неслабая физкультура. Сколько получается, этажей 20? Да я на третьем в обычной жизни дохну. Правда, тогда я была помоложе. Но кашляла тоже очень даже ничего себе... А зато заползла - и вот тебе все под небесами: и площадь с круглой колоннадой, и прямая как стрела улица эта, как ее бишь, выводящая к белым мостам Тибра, и замок Святого Ангела ошую, и далеееекий монумент Виктора Эммануила, уже там, на той стороне, не в Транстевере...

А следующее фото... вот ведь удивительно как легло!... Тоже город с вершины главного собора, тоже шпили, купола и узнаваемые площади, тоже река, разделяющая город на бОльшую и меньшую части, только река теперь зовется Влтава, и снимается город не из Транстевере, а из Мала Страны. Первого августа 1999. Первое свидание с Прагой.

А это я во дворе Египетского Музея в Каире. У ног какого-то здорового каменного фараона. Томная рожа, белый свитер на бедрах. На руке часы. Давно не ношу часы. А тогда носила, и не мешали...

А эта каирская фотка какая-то засвеченная, что ли... С тем же белым свитером на бедрах стою я босая, демонстрирую кроссовки в руках. Потому что мечеть Али-Паши. За спиной у меня златая дверь, а над головой что-то написано по-арабски. Очень возможно, что "смерть неверным".

Гент перед дождем.

Закатное солнце освещает минарет над каирским базаром.

Я в голубой ветровке на балконе собора Св.Марка в Венеции. Уже капает, и с пьяцетты внизу разбегаются люди и голуби.

Красные и черные решетки Мишкенот Шеананим.

Трехлетняя Гунька на горшке в ирганимской иерусалимской съемной квартире. Синеглазая, косая, на лбу здоровенная царапина. Что-то жует, скривившись, с омерзительным выражением лица. Помню, подруга моя Норка, увидев это фото, захохотала: "Какой противный ребенок!!!"... Давно я что-то не говорила с Норкой.... Эх....

Год примерно 1994, потому что уже вторая съемная квартира в Гило, и Гуньке лет пять. Мы с ней зажигаем ханукию: я держу ее руку с шамашем у фитиля третьей свечи, а две уже горят...
В следующей вытащенной пачке я сразу заметила фотографию, сделанную через минуту ровно: все девять свеч уже горят, они попеременно синие и розовые, шамаш белый. Ханукия, оказывается, стоит на низком столике посреди ковра, на ковре сижу я и гляжу в объектив, внутри меня стоит Гунька, обнимая меня за шею, и зверски, почему-то, выпятив челюсть, смотрит на ханукию... Господи, она тут еще совсем беленькая...

...Гошка дома первые месяцы, примерно в феврале 2002. Голова еще плоская, просвечивают вены. Лежит в кроватке, задрав одну руку ротфронтом, и зверски сосет своего жирафа. Жираф, сантиметров двадцати ростом, уже вдвое короче нее. Я помню, она казалась мне гигантской...

Это у нас в салоне в конце зимы 2002. В моем любимом кресле сидит задумчивая Гунька, облизывая чупа-чупс. На диване, положив голову на валик, спит Илья. У него на груди, навзничь, раскинувшись, загорает крохотная Гошка в желтом комбезике: плоская башка под подбородком, ноги не достают до места, где заканчивается свитер, раскосые черные глаза смотрят сердито и внимательно...

А это еще в больнице, в кювезе. Глаза кажутся только что прорезавшимися. Соска длиной в две трети головы. И обрезана с одной стороны: иначе резиновый круг вылезал за пределы мордочки и не давал сунуть соску в рот лежащему на боку младенцу...
У меня хранится эта обрезанная соска. И жираф у бабушки живет. Вот Гошка в автокорзинке, в синем своем одеяле со звездами. Она до сих пор разрешает себя укрывать только этим одеялом. Только теперь оно закрывает ее от плеч до колен. А на этой фотке, сделанной после приезда из больницы 2 января 2002, Гошку в одеяле с трудом можно отыскать... И соска тут же, куда же без нее.

Иерусалим, Гило, высокая лестничка сквозь дом... Кто-то сказал, что застройка Гило похожа на театральные декорации. Сказавшего это слегка раздражало, а вот мне нравится...

Четыре фотографии базилики Святой Крови в Париже, три почти одинаковые, одна издалека...

Узкая дорожка в иерусалимском саду Роз, слева розовые розы, справа пышный куст алых...

Гунька с Калан на зеленом ковре наших собственных - наконец-то! - тальпиотских антресолей. Гунька шестилетняя, красивая, хвостатая, над кубиками. На бледной мордочке пятилетней Каланитки растерянность и вдохновение. Как тогда они - по соседской удаче - познакомились, так с тех пор не расстаются. Каланитка пасется у нас не меньше трех раз в неделю.

Странные башни и минареты каирского университета.

Узкая-узкая входная лесенка дома в Мишкенот Шеананим.

Я в черном свитере на развалинах собора Максенция, на Римском форуме. Илюха снимал, так что я в центре, а что там еще влезло или ни влезло в кадр - да хоть трава не расти.

Пирамида Хефрена с белой верхушкой. Из-за верхушки выплывает облако.

Моя первая свадьба. Цветная копия, а не оригинальное фото, поэтому все синие и зеленые, как покойники. Это Женька мне как-то из Канады прислал, думал, у меня нету. Четверо на ступеньках ЗАГСа. Я держу под руку жениха, а он обнимает за талию свидетельницу.

Что-то жутко бурное, белое и невнятное в темноте. Надпись на обороте: "Та же Ниагара, но в белом свете. Тоже красиво." Почерк Женьки, моего первого мужа.
Что-то бурное и красное. Тоже Ниагара в ночи...

Пятилетняя Гунька на ханукальном празднике в саду, вполоборота: джинсы, тоооолстый свитер, огроменные голубые глаза в очках, ослепительная голливудская улыбка... И ямочка на левой щечке...

Она же тринадцатилетняя, угловатый подросток. Красная майка, гладко зачесанные волосы, два хвоста. На морде жутчайшая гримаса, обида и возмущение: не хочет, чтоб ее снимали. Губы надуты, лоб наморщен, на переносице след от очков.

Вид из нашего модиинского окна на закате. Домик с серой крышей напротив, цветы, бугенвилли, две старенькие машины, последний солнечный отблеск на белой стене...

Кадр с пражской пленки, по недосмотру использованной дважды. По горизонтали на нем тихий бульвар с цветущими желтыми и белыми деревьями. А по вертикали, почти прозрачно, какая-то стена со сдвоенными решетчатыми окнами...

Две прелестные девочки на канадской скамейке, на фоне домиков и елок, беленькая поменьше - лет 11, темненькая побольше - лет 14. Это Гунька со сводной сестрой Иркой. Ясные чистые лица, хитрые счастливые улыбки, одинаково положенные одна на другую ноги в джинсах... На обороте надпись: Dow's Lake, Оттава. Тоже женькина рука. Ирка теперь уже в университете, как время-то летит...

Снова Сад Роз. Полукруглая галерея, увитая лозой в желтых цветах...

Вторая съемная квартира в Гило, Гуньке тут лет пять-шесть... Спрашивает что-то, перекрестив руки с открытыми в недоумении ладонями, еще белокурый локон штопором на лбу...

Сколько ей лет на следующем снимке, определить никак не могу. Она коротко стриженная, но ее стригли не однажды... Выглядывает из пенной ванны, протянув пену на ладошке. Распаренная до красноты веселая физия.

А тут сколько? Тоже лет пять. Лежит на ковре, ЛЕГО собирает. На лбу прыщ, морда серьезная.

А это я в Риме у стеночки, под каким-то драконом с фонарем на голове. Куртка мамина под седой мех. Это апрель был, апрель девяносто шестого, Пасха и Песах одновременно, мы даже папу видели...

Закатный Иерусалим, из крепости Давида торчит минарет, а над ним в кадре висят настоящие кленовые листики...

Три фотографии Брюгге. На первой - в крохотной фигурке у входа во дворец угадывается Илюха. На второй - скульптурная отделка какой-то стены. На третьей - крыши с островерхими башнями, в кадре их аж двенадцать.

А это что за интерьеры? Два почему-то парижские, это Лувр, а это Пантеон...
Третий - обстановка старой петербургской квартиры на Большом, где жила моя подруга Катерина: высокое зеркало под потолок, козЭтки, статуэтки и рОяль...
На этой козЭтке я ночевала не раз в юности, и над ухом у меня гремели трамваи... В 1993 году, когда была в командировке в Совке, сфотографировала на память, успела... Интересно, живет там кто-нибудь до сих пор?...

Гунькин первый школьный день рождения, семь лет. Она разносит бамбу, вся такая серьезная, в белой блузке с синим жабо...

А это какая-то пьянка у наших родственников в Ашкелоне, вот мой отец, двоюродный брат с женой, вот мама - спиной к объективу, хозяйка дома Зинка: моя троюродная сестра и жена троюродного брата по совместительству... А другая моя троюродная сестра обнимает живого еще деда... И был он тогда не только, значит, еще жив, но и достаточно прилично себя чувствовал, чтобы выдержать поездку в Ашкелон... Господи, седьмого марта исполнится четыре года, как его с нами нет...

А это мама в Вене, в игрушечном магазине, рядом с чучелом медведя.

Гунька лет шести бегает по Саду Роз.

Крыши эйлатских отелей на фоне розовых иорданских гор.

Десять фотографий "щенячьей возни" у меня дома, около года назад: Гошка и Гунька изображают двух собак. Они рычат друг на друга, бегают друг за другом и друг под другом пролезают. На снимках открытые в хохоте рты и мелькающие перед объективом нерезкие хвостики....

А эти шесть фотографий сделаны на год раньше... На четырех - интимные беседы Гошки и Гуньки: одни затылки и изредка торчащие носы... На остальных - серьезная Гошка лицом к объективу, и на одной она - на четвереньках! Не играет в собаку, а явно просто так... Вот кажется: такого же размера Гошка, как теперь. А она на четвереньках!!!!! .... Как давно я ее в такой позе не видела.... А вот тут уже просто сидит, а за спиной на ковре валяется огромная тряпичная кукла Маша с толстыми косами и пришитым медвежонком подмышкой...

Дети и поездки, поездки и дети...

Вот, для разнообразия, свадьба мужниного приятеля. Все начальство их фирмы с женами: половину теперь, зная, чем дело кончилось в этой долбанной фирме, мне хочется задушить. А мы с Илюхой стоим по обе стороны новобрачных, одна моя ладонь панибратски лежит на пиджачном плече жениха, а вторая - на манжете его рукава... С этим парнем мой муж и сейчас работает вместе, уже в другой фирме. Славный парень. И детей у этой пары уже двое, старшая скоро в школу пойдет... Можно прикинуть, сталбыть, когда они поженились: не позже, чем шесть лет назад, то есть, где-то по зиму 2000. А еще поточнее? Внимательно смотрю на снимок. У меня на руке часы, и я вспоминаю эти часы: серые с юндаевским логотипом. Мне их подарили при покупке "Лантры" в сентябре 1999. А летом 2001 я уже другие купила в Кипрском дьюти фри. Кроме того, на нас свитера. Стало быть, в самом деле: зима 1999-2000. ... Только кому это интересно теперь, кроме меня?....

Десять фотографий неуклюжей четырнадцатилетней Гуньки в синем бархатном платье, с серебряным кулончиком на шее. На лбу акнэ, улыбается смущенно. Сквозь детские черты прорезается что-то грядущее: взрослое, девичье...

А этот кадр примерно года 1992, я думаю, и снимала, наверное, я: кадр вниз из окна нашей первой съемной квартиры в Гило. Внизу во дворе, прислонившись к незабвенному белому фиату, который я лично разбила в тотал лост осенью 1999, стоят четыре маааааленькие фигурки... В центральных я опознаю родителей, а вот кто стоит по краям, понять уже не могу... Надо маму спросить...

Два снимка закатного Модиина с нашего балкона. Очень многих элементов нынешнего силуэта еще нет. На обороте первого снимка дата: июль 2000. На обороте второго: март 2001. Сравниваю то, что сравнивается. У соседа в садике заметно подросли две пальмочки. На дальнем склоне подрос жилой район.

Шестилетняя веселая Гунька в цветной жилетке держит на голове смешную, очень ей подходящую цветную конструкцию в виде буквы "М". Это ж не кубики!!!!! Это банки из-под йогуртов такие!!!!! Продавали разноцветные йогурты в баночках, которые можно было помыть и соединять друг с другом, как конструктор!!!! Куда все девалось?

Прелестная мордочка семилетней Гуньки выглядывает из-за Илюхиного плеча: наша съемная квартира в Тель-Авиве, та самая, которую я без ужаса вспомнить не могу, ибо именно туда не вернулся из больницы мой мальчик... Но это все было позже, потом... А тут Гунька обнимает Илюху за шею, в руке у нее тетрадка и ручка, Илюха молодой, седины еще нет, и оба смотрят в камеру почти одинаковыми озорными глазами...

1999 год, Каир, снятый сверху, от мечети Али-Паши: дымный, мертвый, жуткий каменный ад.

Вкось снятая пирамида Хеопса. Вкось, чтобы вся уместилась. У подножия возятся человекообразные букашки в пестрых курточках...

Сама мечеть Али-Паши за каменной стеной.

Трехлетняя пухлая, уже очкастая, Гунька в ир-ганимском иерусалимском саду, перед церемонией зажжения субботних свеч: белое платьице с оборочками, держится ручкой за празднично убранный стол (белая кружевная скатерть, свечи в подсвечниках, красивая бутылка виноградного сока, хала под вышитой салфеткой). Воспитательница Шоши позади Гуньки ставит на стол вазу с цветами. Где-то сзадив углу сердитый мальчик прилаживает себе на голову белую кипу...

Заплаканная Гунька у меня на коленях в первой гиловской съемной квартире. Года четыре с половиной ей тут. Сердитая, нахмуренная мордочка. Одеты мы с ней так тепло, что я сразу вспоминаю, как мы там мерзли. Интересно, что у нас совершенно одинаково сложены ноги: одна подложена крестом под другую, только у меня левая, а у нее правая. Наследственная предрасположенность к определенным позам?

Та же зима, но на пару месяцев позже: Пурим, Гуньке еще нет пяти. Стоит на солнечной гиловской улице в костюме клоуна, рукава и жабо слишком длинные, на голове парик из цветной фольги. Смеется. В конце этой улицы был ее садик, я помню.

Апрельская Флоренция 1996, я опираюсь обеими руками о парапет на набережной Арно. На мне джинсы и белый свитер, за черными стеклами очков угадываются серьезно нарисованные глаза, и голову я склонила набок недвусмысленно, и улыбаюсь... так... Видно, что фотограф снимал меня, а не Флоренцию, и я его понимаю: симпатичная молодая женщина... Это моя невестина фотка, Илюха снимал в медовую итальянскую поездку, и кажется, получилось поймать настроение...

Еще пять фотографий из Египта-1999: крохотный расхристанный Илюшка у подножия Хуфу в Гизе, общий дальний, впечатляющий вид на этого Хуфу-Хеопса с оборванной макушкой, потом невероятный саккарский Джоссер, творение будущего бога Асклепия...
На четвертой - распаренные мы с Илюхой в сердце пирамиды Хефрена, на том месте, где стоял саркофаг. Дышать там решительно нечем, да и залезть туда по узким лазам в три погибели весьма и весьма непросто. Но у меня на морде написано чувство выполненного долга, башка гордо задрана, а в ухе длиннющая стеклянная серьга - символ туристского ража :).
На пятой - кошмарный каменный в лесах центр Александрии. Александрия - это такая помойка на 10 миллионов человек. "Что вы, ребята, - смеялся групповод нашему ужасу, - это вы просто не видели Порт-Саид!!!!"

Иерусалим, Ир-Ганим, год 1991: двухлетняя Гунька ест бабушкины творожные пончики.

2000, насупленная я на Гейдельбергском мосту. Насупленная, наверное, потому, что ноги болели страшно. Самый пик ножных проблем в той поездке пришелся на Гейдельберг... Илюха не хотел заезжать в Гейдельберг. Я его еле затащила. Мы долго шли вдоль Рейна, потом он долго молча курил, глядя на высокие зеленые берега, на далекую крепость, на шпили и пароходики... И вдруг открыл рот и сообщил словами мамы Даррелл: "Я хочу, чтобы меня здесь похоронили."

Этот странный кадр сделан из гентской тюрьмы, в дождь. Зубцы мокрой крепостной стены на переднем плане кажутся белыми. В проеме виден какой-то старинный домик над каналом...

А это Питер 1994, пара забавных вывесок.
Над ларьком:
"Кафе Бейрут. Шаверма с мясом. Шаверма с курицей. Кефта. Пепси. Фаляфель. Картофель-фри. Хомос. Пепси." Отличное название ХОМОС. Масса ассоциаций.
В метро. Первая строчка: "Выпадение"
Вторая строчка: "волос можно избежать!"
Мне очень нравится.
Возле входа в магазин:
"Продавец магазина снимет комнату. Широкий ассортимент: колбасные изделия, сосиски, копчености... " - и дальше еще на 15 строк. Стоит сдать?
На стене:
"Курсы. Профессиональное обучение парикмахеров, косметологов, маш.вышивки, маш.вязания, гувернеров, медсестер, психоаналитиков."
Хочется дописать: ядерных физиков и урологов.

Тогда же неудачно снятый кусочек Зимнего.

Опять пачка из 16 малоуспешных кадров, сделанных в европейской поездке 2000.
Три панорамы Парижа, снятые от Базилики Святой Крови: много света и тумана, торчащие Пантеон и Нотр-Дам.
Две Эйфелевы башни, пасмурно-дневная и вечерняя.
Два кадра на Дефансе, один сверху, один снизу.
Пасмурный Люксембург-сити.
Гигантский реймсский собор со мной-толстенькой букашечкой у подножия.
Веселая, цветная, солнечная старсбургская Маленькая Франция, снятая с борта катера...
И шесть фотографий Брюгге: узкие улочки, красные кирпичные башни, озеро Любви с черными и белыми лебедями... Мы жили рядом с озером Любви. Так уж случайно получилось. Мы приехали в проливной дождь, и я ухитрилась припарковаться внутри городской стены. Мы переждали дождь в машине, выползли, и пошли искать ближайший отель. Мы даже не поняли, как удачно попали.... Ах, как потом не хотелось уезжать...

Восьмилетняя Гунька в цветных штанах на собачьей выставке возле Афулы: с долматинцем и с печальным щенком московской сторожевой. Это, кажется, была наша первая семейная развлекательная поездка после катастрофы 1997...

vsegdavpered с сынишкой сидят посреди ландышевой поляны. У мальчика в руках цветы... На обороте надпись: "Это мы собрали букетик для тебя." И дата: июнь 1997. Меня в это время не было на Земле. Они не знали, я просто внезапно перестала писать. Дозвонились до мамы только в августе...

Шесть иерусалимских снимков, сделанных в день похорон Рабина. Солдаты на крышах, отовсюду торчат стволы автоматов. Спящий солдатик на полу в нашем конференц-зале в Биньяней Вольфсон...

Мы с первым мужем и шестилетней Гунькой по дороге в игровой зал в Тальпиоте. Редкая радость для Гуньки: она держит за руки одновременно обоих родителей...

Эйлат, ноябрь 1995, терраса подводной обсерватории. Я в фиолетовой кофте у перил - нравлюсь себе: нежная линия шеи, пушистая голова, мягкая расслабленная поза, - и розовые горы у меня за спиной. Это наша вторая личная встреча с Илюхой. Может быть, именно в этот момент я что-то решила...

Это писает на столб пражская вышеградская собачка.

Это моя веселая мама на ашкелонском пляже в августе 1991: купальник яркий, кепка набекрень.

Это лето 1996, семилетняя Гунька за штурвалом кинеретского пароходика: полные счастья зеленые полосатые штаны. Как ей удалось так закорешиться с командой, я не знаю, но она рулила нами чуть ли не весь обратный путь. Поэтому, когда через пару месяцев я узнала, что ей единственной из всей школы удалось подирижировать симфоническим оркестром, я уже не удивилась.
Вот еще их снимок в обнимку с дядей-рулевым через переднее окно рубки...

Гунькина бат-мицва в Праге, в апреле 2001, целых 9 фотографий. Вот она с бабушкой и дедушкой на фоне музея. Вот та же троица на базаре, рассматривают побрякушки. Вот Гунька обнимает бабушку на вышеградской развязке возле нашего отеля. Вот она вытянулась рядом с часовым у входа в Пражский Град. Разводит руками в зеркальном лабиринте на Петршине. Ест суп в кафе "У золотых ангелов", с ней за столом бабушка, дедушка и Илья, мое место пустует: я снимаю. Вот снимок на Карловом мосту: бабушка и дедушка чуть в стороне, а Гунька демонстративно обнимает Илюху... А вот, наконец, кто-то сжалился и сфотографировал нас с ней на Златой Улочке: я в мохнатой куртке обнимаю дитя за плечи... А это Гунька на пражском еврейском кладбище, стоит на уууузенькой дорожке и смотрит в объектив фотоаппарата.


Опять Египет: летящий Сфинкс с Хеопсом на хвосте, какое-то каирское здание, все изукрашенное вязью, но с крестом на макушке, огромная каирская мечеть, снятая сквозь автобусное стекло... А это мы вчетвером с еще одной парой на александрийских раскопках... А это мужики на фоне пирамиды Хуфу, по грани на душу населения...

Начало октября 1994, Павловск, дождь. Тяжелая зелень, чуть тронутая желтизной, белый мостик, тропинки, тонкие стволы берез... Мы гуляли там с мамой тогдашнего возлюбленного, и она рассказывала мне, что таким счастливым не видела сына уже много лет... Я молчала. Я уже понимала в тот день, что счастья не будет, что все кончается, что, скорее всего, эта наша встреча - последняя...

Фотография из серии "Погорельцы" - зима 1997-98 годов, где я вешу не больше 50 кило и у меня только-только отрастают волосы. Мы с Гунькой у мамы в Иерусалиме, она тот год и жила у мамы, пока я очухалась достаточно, чтобы ее забрать. Я выгляжу как узник концлагеря, очки больше лица, на голове ежик. Гунька хвостатая, улыбается, я обнимаю ее сзади. На двери ее рукой написано "мама". Справа виден в профиль сидящий в кресле ее прадед...

А здесь Гуньке всего года четыре, и она танцует, стуча впервые надетыми черными туфельками на каблучках. Штаны на ней в красную клеточку, обшлага рубашки в красную клеточку, аппликация на груди тоже в клеточку, руки раскинуты в стороны и улыбка до ушей.

Иерусалим, дом в Мишкенот Шеананим, весь в фигурных решетках и цветах.

Иерусалим, вид из нашего гиловского окна на пасмурный город под синей тучей...

Гунька лет шести в красном гимнастическом купальнике и газовой юбочке. В руке трещотка, язык высунут от напряжения.

Прелестная восьмимесячная Гунька на олимовском дареном диване в Хайфе. Только научилась сидеть, морда вверх счастливая, жираф рядом. Полосатая, как зебра, только полосочка не черная, а красная...

А эта Гунька в клеточку, четырнадцатилетняя: спит, сидя на диване, в красно-черной рубашке...

Илья, Гунька, и одна супружеская пара, которая с тех пор давно развелась: дело было зимой 1996-7, я снимала, беременная. Илюшка тут удивительно молодой, выглядит совсем как мальчишка, его сороковник ни за что не дашь. На голове у него сидит хохочущая Гунька с высоким хвостиком. Мы были счастливы тогда в своем неведении...

Удивленное питерское фото 1993 года: два окна первого этажа, превращенные в витрины, на левом написано "КУХНИ", на правом - "ДВЕРИ", в простенке мемориальная доска с текстом о том, что "В ЭТОМ ДОМЕ В.И.ЛЕНИН ВЫСТУПИЛ С РЕЧЬЮ"...

Гошка в неполных три годика в надувном бассейне на балконе. Все голубое: маечка, шапочка, глазенки, бассейн.

Январь 2004, целая поэма про трехлетнюю Гошу и два зонтика, желтый и черный. Гошка вся в красном, мордочка расцарапана, на отважной груди почему-то цифра 25. Пытается удержать два зонта одновременно.

Вот она в том же костюмчике за столиком, на четырех кадрах пытается говорить по телефону. Счастливая сладкая рожица, за спиной красно-бело-синий надувной молоток...

Родители в иерусалимской квартире принимают аж две пары питерских друзей. Лето, все сидят за столом полуголые, папа еще стройный, когда ж это было-то? Году в 1995? Или позже?... Одна из этих супружеских пар уже в полном составе покинула земную юдоль...

Шестилетняя Гунька на лазалках, вся в локонах, с томным выражением лица...

Пятилетняя Гунька на бабушкиной кровати расчесывает льва. Огромные голубые глаза. Не у льва.

4 января 2005 года, иерусалимский зоопарк. Гошка в розовой шапочке с помпоном, спиной к объективу, протягивает козлу сушку.

Там же, тогда же, но на руках у небритого Илюхи. Грустная девочка. Устала.

А это у нас в спальне до перестановки. На моем месте спит Илюха, а на илюхиной подушке позирует Гошка в маечке-тельняшке, покалеченная ручка под подбородком...

7 мая 1992 года, Иерусалим, вечерняя улица Яэль Соломон. Под аркой видна дверь с нарисованной белой мышью. Перед аркой стоит, опираясь согнутой правой ногой в фиолетовой джинсе о каменную стену, стройная молодая женщина... или девушка... или совсем еще девчонка?... На ногах у нее серые кроссовки, руки в тугих фиолетовых карманах, черная водолазка, беспорядочно, но эксклюзивно расписанная масляной краской, красиво облегает плечи и открывает верхнюю часть стройной тонкой шеи... Короткая стрижка не прячет уши, украшенные чем-то прямоугольным, фиолетово-желтым, роспись тем же маслом, но по металлу. Челка взлохмачена, на макушке торчит черный хохолок. На шее две серебряные цепочки, одна потолще и покороче, вторая оттянута вниз старой английской монетой.
Это я в неполных 27 лет.
Я не помню, где эта монета, когда-то подаренная мне любимым, с которым мы не могли быть вместе. Я только сейчас, глядя на это фото, вспомнила о ее когдатошнем существовании.
Я вспомнила этот вечер, долгую прогулку с ним по городу, который он заставил меня полюбить. Зеленые огни, старые стены, теплый ветер весны, и странное чувство остановки. Жизнь, в том числе, может быть, похожа на колесо смеха, когда в самом центре линейная скорость стремится к нулю, и вдруг останавливаешься в самой середине, а вокруг бушуют вихри. И знаешь, что сейчас ты сдвинешься с места, оттолкнешься ногой от стены, оторвешься глазами от влюбленного взора фотографа, и время снова подхватит тебя, остановка кончится, и уже трудно будет поверить, что она была когда-то... Между двумя замужествами, между двумя детьми, между двумя страшными болезнями, - меж двух миров твоей жизни по обе стороны колеса смеха...
Это была я....?

На последней фотографии – самая высокая полка в нашей квартире. На ней лежит том Каттнера, стоит красивая свеча с рисунком пирамиды, подаренная сотрудниками по работе, ручной росписи ваза, подаренная прежним возлюбленным с супругой на новоселье, - тем самым возлюбленным, с улицы Яэль Соломон, - и в синей вазе, подаренной прежней лучшей подругой, прекрасный букет гвоздик, принесенный мужем на восьмое марта. Я не люблю гвоздик и не отмечаю восьмое марта. Но этот букет в самом деле красив...



Говорят, что в последний миг перед смертью человек видит свое прошлое, все сразу, точно кино. Длинный слишком миг получается. Я сомневаюсь. Скорее, он видит что-то вроде вот такого альбома из утраченных, потерянных, забытых фотографий: поездки и дети, дети и поездки, немного приколов, и совсем чуть-чуть намеков на что-то личное, важное, нежное. И успевает удивиться, как бездарно и однообразно потратил дни своей драгоценной жизни :).
Tags: вкус_жизни, незабвенное, нетленка, память, смерть
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments