Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

Categories:
  • Mood:

СНЫ

Это краткая запись того, что находится у самых границ сознания. Первая строка - фиксация ощущения смерти сразу после того, как оно кончилось. Многие явления, здесь описанные, психологии известны, например, деперсонализация и театрализация реальности.
В июне 1997 года я три недели провела в реанимации, на искусственной вентиляции - и, стало быть, на наркотиках, отключающих сознание. Кроме того, у меня был энцефалит, мозг горел. Но видимо, мое сознание слишком прочно держится в голове. Мне не хватало дозы для полной отключки, и ошметки сознания жили в обездвиженном умирающем теле.
Описанное тут продолжалось очень долго. Мне не удалось передать ощущение бесконечных лет страдания, текших в каждом из миров.
Я до сих пор не понимаю, ПОЧЕМУ мне привиделось именно это. Если хотите почитать, наберитесь душевных сил и отключите воображение.

-------------------------

Досюда было ничто.
Дальше мир был: желто-белый огонь. И куб. Это был куб, и в середине куба острое перо, втыкающееся в ложбинку между пальцами. Чьи были пальцы?
Ладонь лежала на... Ладонью вниз, но внизу ничего не было. Куб желто-белого ослепительного огня. Может быть, света. Но он был - жар. Он был раскален... Он охватывал жаром. Кого?... Кто это чувствует?
Дальше появилось отчаяние. Что-то нетелесно болело и металось внутри куба, внутри ладони. Что-то хотело понять окружающее.
Всплыло слово «шизофрения», и тут же смешалось со словом «наркотики». Что-то хотело закричать. Что-то понимало, что такое «кричать», но желание ни к чему не привело. Что-то знало, что ему должны помочь вырваться. Что-то сердилось, потому что ему не помогали.
Прошло длинное желто-белое время. Желтизна и белизна словно начали меркнуть. Но тонкое перо снова ударило руку. Внутри куба, и в душе чего-то что-то отчаянно закричало «НЕТ!» Не помогло. Раскаленный куб вернулся. Спустя вечность жара и ужаса отчаяние стало сопровождаться образами.
Раскаленная скала. Огромная высота. Вина. Образ человека. Образ имени. Что к чему относится? Куски сознания плавились в жару и не могли сосредоточиться. Возникло имя: Оскар Нимейер. Очень отчетливо что-то знало, что сын этого человека упал со скалы в 300-метровую пропасть и рассыпался на элементарные частицы. Но осталась кисть руки.
Тускнело желто-белое прошлое. Кисть руки сына Оскара Нимейера была отцом моего ребенка. Так началось «Я». У меня стал пол. У меня стала вина. Был человек, у него было тонкое мрачное лицо в очках и спиральных проволочных усах. Я не могла его разглядеть. Он должен был быть отцом моего ребенка. Но стала кисть руки 16-летнего сына Оскара Нимейера, распавшегося на элементарные частицы на дне бездонной бледно-огненной пропасти. Меня мучило это. Или что-то другое. Меня очень сильно что-то мучило.
Потом огонь раздвинулся, и из него появилась планета пожаров. Это был жуткий одноповерхностный мир, разделенный матовой стеной Мебиуса. Мир горел пожарами среди космической тьмы. Им овладели сверхлюди. Эти существа были похожи на несколько сросшихся вместе темнокожих безликих людей каждое. Они насиловали и убивали женщин. Я была изнасилована существом из девяти тел. Люди были их вещами. Я была их вещью. Вещи тосковали в своей вещности. Мелькнула русская тройка с колокольчиком, оранжевый листопад и душещипательный ностальгический гитарист. Женский пол сохранился во мне. В этом я осталась уверена. Остальное как-то размылось. Многотелесные «гекатонхейры» вдруг одновременно стали подводными крысами, которые в мертвенном свете газовых ламп оккупировали затопленный черной водой Ленинград. В глубинах черной воды они ели детей, которых им жертвовала каждая добропорядочная семья. Долго, долго я прожила в этом мире вечной ночи. Крысы шарили по черным каналам, мальчишки падали в воду и исчезали навсегда. Я была уже старухой, прикованной к постели, но у меня было несколько внуков. Их родители спорили, кого отдать, когда одна из двух сестренок-близняшек лет семнадцати вызвалась сама. Мука и ужас раздирали на части мое сердце. Второй близняшке было обещано, что благодаря самопожертвованию сестры она получит массу социальных благ. Сам девятиголовый крыс-предводитель публично растерзал девочку, и в свете десятков газовых ламп черная вода стала багровой. Чудовище чавкало и сладострастно стонало. Родители жертвы остались довольны выигранными выгодами. Мой ужас и горе рвались наружу, во мне пела какая-то музыка, скакали стройные кони, звучали величественные слова о силе настоящей материнской любви... Что ничто, ничто на свете не может заставить женщину отдать смерти ребенка, пока она сама жива... Потом я была повешена вверх ногами в мешке, это было приятно. Это было первое относительно приятное ощущение. И тогда же впервые появились КРЫЛЬЯ.

Я знала впоследствии всегда, что крылья прячутся в самых неожиданных местах. На этот раз они оказались в мешке. Стоило мне взять их, и я тут же взлетела сквозь потолок в верхний мир. В верхнем мире был огромный серый зал с большими квадратными окнами. По залу ходили женщины в белых халатах, и весь он был заставлен кроватями. Моя кровать стояла возле огромного окна, застекленного белым молочным стеклом. Еще в зале были квадратные колонны. Попав сюда впервые - из мешка - я решила, что я проснулась и нахожусь в больнице. Мне казалось, что я могу открывать и закрывать глаза. Тела своего я не видела, но прямо перед глазами у меня проходила толстая гофрированная труба, обнимавшая меня, словно испанский воротник. Первым делом я попыталась встать. Тела я не чувствовала, и ничто в моем теле даже не пошевелилось. Никто ко мне не подходил, в зале было скучно и тихо, но лучше, чем в нижних мирах. Однако нижний мир засасывал, и долго пробыть в сером зале никогда не удавалось. Я закрывала глаза и проваливалась сквозь пол вниз.

Я жила на Земле, ставшей огромной фабрикой инопланетян, где все движения делались людьми по звуку частого метронома. Жизнь моя здесь текла в унизительном забвении. Я была древней лесной старухой, лежавшей, как всегда в этих мирах, вперед ногами на топчане, и я ненавидела метроном. Мой муж женился на одной из моих внучек. Он садился иногда на мое ложе ко мне спиной, я не могла заговорить с ним. Но это все равно был праздник. Иногда он смотрел на меня растерянно, словно что-то пытался вспомнить. Когда-то мы любили друг друга. Но я века провела в избушке, я одеревенела. Все забыли, что я когда-то была живой. На моем теле одеревенели зародыши неродившегося моего ребенка и еще трех или четырех его неродившихся потомков. В мозгу у меня звучала протяжная мелодия, которой иногда удавалось заглушить проклятый метроном. У меня снова были две внучки, и обе ненавидели меня.

В похожем мире, только покрытом белым кафелем, я жила обезьяной. Я пыталась яростно доказать кому-то, что я разумна. Меня наказывали, привязывая в позе, когда голова моя с плечами и одна рука болтались бессильно, свешиваясь с поверхности ложа вниз. Отчаянию моему не было предела. Боль и унижение. Рвущиеся наружу слова о моей полноценности. В том мире окружающие считали мою речь чем-то вроде бормотания попугая. Табличка возле моего вольера называла меня по-имени: Ларисса. Это имя мне что-то напоминало. Я верила, что оно мое.

Был забавный мир, где я была старой дачей. Тут меня очень больно били и топтали, но в конце дача неизменно ехала в театр с блестящими турникетами. Одновременно я становилась парализованной оперной певицей, прибывающей на свой бенефис. Втроем. Были еще две дачи, и мы беседовали подолгу. Редко, но появлялся мир подземной темницы. В ней меня поднимали в специальных зажимах и подвешивали косо в ярком свете прожекторов. Я попала в темницу, потому что оказалась последней в мировой логической цепи. Каждый в мире уже сказал, что не хочет войны и кровопролития. Я осталась последней. Если я скажу, что желаю войны - разразится ужасная война, если же скажу, как все, что не желаю ее, логическая цепь приведет мировой разум к полному парадоксу, и наступит конец света. Задача моих тюремщиков сводилась к тому, чтобы не дать мне ни в коем случае высказать любое из этих двух мнений. Но на всякий случай они готовились к войне и копили огромные огурцы на деревянных книжных полках.

Живала я в ужасном мире костров у Смольного. И в нем я была неподвижна и нема, но здесь меня считали проституткой. Конные комиссары вскидывали меня на седло, меня сильно били две другие проститутки, какой-то человек вез меня куда-то на заднем сиденье лимузина, и перед этим мне чем-то смазывали задний проход. Унижение было мучительно, зато жестокие побои почему-то казались приятными. Побои всегда происходили по одной схеме: меня клали на один бок, и сильно прижимали лицом к каким-то металлическим прутьям, а затем резко били по спине. Ощущение тела, перекатывающегося на один бок, было каким-то особенно физически сильным, приятным, головокружительным. Казалось, что я лечу головой вниз. При этом бездвижность и безволие были полными, и когда холодный металл все сильнее вжимался в мое лицо, я могла лишь думать: «Куда же сильнее?? Зачем же еще сильнее?»

Появлялся мир со знакомым лицом в очках со спиральными усами из металлической проволоки. Мне не нравились эти усы, казалось, они были несимметричны и тяжеловесны. Человек говорил, в том числе он сказал:
- Если ты меня слышишь, моргни!
Моргнуть не получалось. Казалось, что стекло покрыло меня как картину, упакованную в раму. Я смотрела и смотрела на это знакомое лицо, я надеялась, что человек заметит мой внутренний крик. Потом мои глаза закрылись, и пришел следующий мир.

Спустя многие эпохи мое ложе оказалось где-то вверху довольно обширного амфитеатра, где сновали две медсестры в зеленом. Одна из них ненавидела меня особенно сильно, потому что она - это я. Странность этого факта заставляла меня вглядываться пристально в ее лицо, оно мне ничего не напоминало, ее имя бывало Валя или Галя, а иногда Света, и это тоже ничего не значило. И тем не менее, мне было твердо известно, что она - это я. Не я - это она, ни в коем случае! Она - это я. Медсестры звали врачей, врачи жалели меня, как жалеют зверей. Я была для них животным, объектом с телом человека, но без разума. Они любили при мне рассуждать об этом. Моя немота не позволяла мне возразить. Сестры, подлые сестры, они знали, что я разумна, они смеялись над моими чувствами, когда врачи уходили, они подходили ко мне с иглами, и что-то издевательски мне говорили. Мои внутренние органы были сделаны из бечевки и намотаны мотками разной формы на поверхность живота. Хвостики бечевки врачи подрезали ножницами, это было больно, я вздрагивала, медсестры зло кричали на меня.

В промежутках между мирами мне удавалось при помощи крыльев взлететь в скучный серый зал. Шло время. Однажды в сером зале за молочным стеклом возник голос, который показался мне знакомым. Голос сказал, что со мной говорит моя Мать. Я мучительно всматривалась в молочное стекло, мне казалось, что я вижу силуэт женской головы с аккуратно уложенной прической. «Нету у нас никакого мальчика, - сказал голос, - а есть у нас девочка, Гордочка.» (Как же нету? - почему-то удивилась я.) Голос позвал меня проснуться. Я не смогла ответить ему и вновь на многие годы провалилась вниз.

Теперь я надеялась, что у меня есть мать. Внизу, среди остывающих с течением времени миров, появился прохладный квадратный остров в тихом озере. Странные павильоны плетеного камня на острове были увиты грустной серой зеленью. В этом мире я ходила - ходила вокруг острова по грудь в воде, и без конца резала ноги какой-то острой донной травой. Иногда на острове появлялась женщина. Ее облик был мне незнаком. Она говорила, что она и есть моя Мать, что в поисках меня изменила лицо, изменила голос. Иногда я верила ей, и она обнимала меня холодными, похожими на водоросли руками.
(Сейчас, когда я пишу эти строки, я плачу: мое слабое перо не в силах передать, сколь ужасно было тогда мое одиночество...)

В мире луны и сосен на террасе пансионата все родители на свете готовили праздник для детей. Им нужно было сделать что-то из ваты и спеть песенку, простую, знакомую песенку из четырех строчек. Но на террасе были те, кто сделал детям что-то плохое, и их тут лечат от вины перед детьми. У них никогда не будет своих детей. И я виновата в чем-то, но я так хочу загладить эту вину! И здесь тоже появлялись две сестры, мои внучки, но теперь я не была уверена, что они меня ненавидят. «Почему бы тебе не думать наоборот?» - посоветовал мне кто-то. На этой террасе мне однажды дали пожевать что-то, от чего восхитительная влага хлынула мне в рот, но быстро иссякла. Я все ждала, что это повторится. Но когда ко мне наклонялась женщина, что-то жгущее и болезненное текло мне в нос, а влага не появлялась. Теперь, когда нужно было порадовать всех детей, она снова пришла ко мне и сказала: «Лури, постарайся!» - и снова боль пришла через нос. Лури - это мое имя, я точно это поняла. Она сказала так потому, что не все для меня потеряно. Я должна петь детям их песенку изо всех сил, тогда, может быть, мне все простится, тогда, может быть, у меня еще будут дети. Я запрокидываю голову к Луне, к соснам, к ночному небу. В груди у меня хрипит и булькает, коричневая жидкость выливается через рот и вливается обратно. «Я не могу больше,»- говорю я кому-то, - «у меня же плеврит!» - «Неважно, ты обязана!»- возражают мне. Продираясь сквозь хрипы, слыша мучительный скрип и треск моего голоса, я пою, и пою и пою снова и снова простенький стишок, а сосны качаются надо мной...

Миры становились все холоднее. Был мир проводов в армию Отца. В нем не было персонажа-Отца, не было ни одного конкретного лица, была только нескончаемая цыганская пляска, бесконечное кружение юбки в подмерзающем мокром сене, в канавах, среди качающихся желтеющих крон, бесконечная тоскливая песня уходящего лета, неясная ассоциация с чем-то польским, потом снег, смертельно опасные места на лыжне, похожие на желтоватые хрящевые суставы, где погибали непременно молодые девушки, печальное и нескончаемое ожидание весны. Странность моего участия - невозможного по возрасту - в проводах в армию Отца - заставляла меня пытаться вспомнить какие-то даты; это породило доминанту цифры 6. Затем в замерзающем этом мире я взлетала к небесам в сиреневом морозном вечере, и промерзала насквозь, превращаясь медленно в ледышку, в качестве врача-эпидемиолога, спасающего тем самым от опасных болезней малолетних детей далекого сибирского края.
Потом приходила весна, и с ней весенний шум. Мою голову прятали от этого шума, от ритма, от метронома, от весеннего пробуждения. Я видела лишь черноту, а тело мое вращалось вокруг неподвижной головы в развязном бесчувственном мире шума. Странные образы, лишенные привычных контуров и ассоциаций, вставали за звуками в моем сознании; блуждания на ходулях по болотам, прыжки кентавров, еще что-то, чего нельзя описать...

Еще был мир холодного балтийского ветра. Я в неясной роли неподвижна на чердаке елагина дворца, а на ступенях царских кровей мичмана императорского флота соблазняют фрейлин. От короткого романа на ветру вместо нормальных детей уже через месяц появлялись цыплята, быстро выраставшие в таких же мичманов, больше ни на что они не годились. В этом мире было холодно, но зато в нем было с кем пообщаться: еще два неподвижных, но разумных объекта мужского рода скрашивали мое одиночество у чердачного окна. Здесь часто попадались крылья.

Продолжение:
http://www.livejournal.com/users/ptfenix/20881.html
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments