Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

Categories:
  • Mood:

СНЫ


начало тут: http://www.livejournal.com/users/ptfenix/20656.html

Годы шли, миры менялись, повторялись, мучили, надоедали. Приходили новые. Под цоканье тихой электронной музыки, под многозначительный инфрашум наползал на город, скрещивался с местной рекой, принося желтое теплое наводнение, подводный поезд-паром с пассажиром Володей Ульяновым на борту. Сотни володь ульяновых ныряли в желтые разлившиеся воды и плавали, отфыркиваясь. Меня же всегда отделяло от желанной воды стекло. Куда я ни шла, как ни старалась пробиться к воде, вода оставалась для меня недосягаемой.

Мир поезда был мал и плохо освещен одинокой белой лампой дневного света. Она то вспыхивала, то гасла, я лежала вперед ногами в железном вагоне, занимая его весь. Передо мной находился велосипед-тренажер, и на него все время садились по двое и по трое, но мой Брат почему-то нет. Справа в вагонном окне - голубенькая занавеска. Грохот. На перегонах между станциями лампа гаснет, и я засыпаю.

На специальной лежанке я была псом в режущем лицо синтетическом наморднике. Я очень хотел пить. В открытую дверь через изножье лежанки я видел ярко освещенную комнату и множество хозяев в шелковых рубашках. Кое-где лежали на специальных лежанках другие псы. Кто-то уговаривал главного хозяина дать мне пить, но главный хозяин, даже подойдя и потрепав меня по загривку, все же пить мне не дал. Воду я должен был заслужить на охоте. Один старый пес не заслужил чего-то на охоте, и теперь лежал подо мной на моей лежанке и переживал. Я очень долго ждал охоты. Она началась. Другие псы, которые оказались не псами, падали в желтоватую пузырчатую воду огромного пруда с деревянным дном, и превращались в гигантских, тонких, богатых на ажурные конструкции и перепонки насекомых, которые одновременно были маленькими домиками и немного парашютами. Дом, где я был, весь превратился в такую одну огромную конструкцию, но где-то возле меня ее не пропитывала вода. Как всегда, вода не достигала меня, и хотя я знал, что оказаться в воде - смертельно для меня, я стремился к этому.

После этих поразительных событий пес меня не исчез, он лишь превратился в лебедь. Мне-Лебеди стягивало лицо изысканное украшение из тонкой острой лески, которое причиняло сильную боль. Я сновала по помещениям и фургонам, в которых горели странные бледные лампы: зеленоватые, розоватые, бело-серебристые; я-лебедь достигала их и собирала, хотя и не трогала с места; кто-то сильный догонял меня и собирался мешать мне. Однажды ему это удалось, и я-лебедь с острой леской на лице много дней провела в земле, засыпанная острыми камнями. Камни заваливали ноги, увлекали их вниз, в чрево земли. Я боялась, что ноги расстанутся со мной. Рядом со мной закопали человека Володю мужского рода. Ужасные чувства обуревали меня, когда я безуспешно пыталась пошевелить рукой, погребенной под толщей камней. Но кто-то из тех, кто ходил по поверхности, знал и сказал нам, что нам полезно так полежать. Я-лебедь мечтала сорвать с лица ненавистный режущий ус, но что-то всегда мешало моим рукам - они никогда не могли дотянуться до лица...

На огромной американской площади пять гигантских производственных зданий, и одно из них смыкает надо мной свои своды. Бесконечные лебедки под сводящий с ума ритм кружатся и движутся над моей мучительно запрокинутой головой. Только Сабина может мне помочь. Сабина - хорошая еврейская девочка, из традиционной семьи, но она выбилась в люди, она стала врачом, и Вова тоже стал врачом. Их уважает американская община бухарских евреев. Сабина и Вова соревнуются под металлическими сводами, я их не вижу, я вижу только, как огромные железные конструкции крутятся и сшибаются друг с другом, сходятся и расходятся колоссальные потолки, а Вову женят на пухлой еврейской женщине в черных сетчатых колготках, ноги которой я тоже вижу в одном из верхних ярусов. И вот, наконец, сверху по спирали сползает огромный водяной поезд-змей-бычий цепень, он несет с собой дождь! Я вижу его, я сижу в нем... И снова между мной и дождем стекло, и благодатная влага недосягаема для меня...

Мир человека с алюминиевыми усами снова что-то говорит мне. Мне нужно услышать его...
- У нас есть ребенок. Он здесь, недалеко. Ты понимаешь, что это значит??!
Значит, какой-то ребенок не одеревенел. Но разве дети рождаются «недалеко»?... Что значит «ребенок»? У него нет пола? Он не мальчик и не девочка?...

Что касается меня, то я уже давно старая-старая полуслепая бабушка в общине бухарских евреев. Я мутно вижу лавку у центральной станции в Тель-Авиве, где сижу в подушках на железной кровати с шашечками. Меня переодевают, меняют мне памперсы и нижнее белье, поднимая меня стрелой подъемного крана ввысь. Вообще-то нас таких две, вторая я немного младше, и я отвечаю за нее. Нас поднимают ввысь, к шпилям округлых серых башен, где узкое окно манит меня, иногда я его достигаю, и сразу же ощущаю новый исход острых сухих каловых масс, и истечение коричневой мокроты сквозь грудину в распахнутый ворот рубашки. И нас подхватывают орлы, полет, смена белья, слово «плеврит», повторяемое мной или кем-то снаружи, жгучий стыд, резкое, захватывающее падение, и мы снова сидим в подушках, а вокруг нас застолье. Имя мое Лея, и это значит «земля». Я и есть земля, и вокруг меня рассыпчатая, жирная земля, я зарыта в ней, только голова торчит...Глава стола говорит, что в состоянии позаботиться о матери-родоначальнице, земля захлестывает меня, начинается песня... Потом все сначала... Мир, который я вижу полуслепыми глазами, размыт и нечеток, бессилие мое тотально, и я смиряюсь. Изредка непонятная досада точит меня изнутри: почему-то мне странно, что я уже так безнадежно стара, и жизнь моя прошла... Но имя Лея - это мое имя, я чувствую это, и я смиряюсь...

Я - посылка, посланная с почтой в веселом голубом мире весны и сильнейшего головокружения. Я брошена в большой железный барабан, который быстро раскручен, и в нем крутятся и перемешиваются посылки, письма, пакеты. И ничего не удается увидеть вокруг, потому что все время тянет зажмуриться. Когда глаза открываются, можно только заметить маленькое окошко с голубой занавеской. Иногда за этим окошком темно, а иногда - светло. ...Странно, неужели я так долго сплю?...

Я сплю, ну конечно, я сплю... И чем больше я сплю, тем мне больше хочется спать. Грустно, конечно, что так быстро наступила старость. Удивительно, как быстро пролетела жизнь, ведь мне должно быть сейчас лет тридцать восемь, нет? Всего-то тридцать восемь, но ведь это ничего, можно даже рожать, если быстро... Да нет, мне не может быть тридцать восемь. С тех пор, как я уснула в последний раз, я успела совсем состариться... Цокают копыта в ритме знакомого танца... Зимний лес, листопад кленовых листьев, кони-олени, и знакомые-знакомые голоса... Вот мама, она в коричневой высокой прическе, на ней переливающееся зеленым платье, на ногах тоненькие каблучки... Вот папа, он такой молодой, я плохо вижу, во что-то голубое он одет... Они рядом, они садятся в олений экипаж, и цокают, цокают копыта, и бегут по снегу скакуны сквозь падающие листья... И тетя Алла с дядей Яшей едут с ними, Алка молодая, ей не терпится потанцевать... «Поехали с нами, доченька!» - говорит мама. - «Там будет хорошо, там будет бал. Нам трудно без тебя, доченька, ты уж просыпайся, пожалуйста.» Я знаю все про этот бал. Париж соединился с Петербургом, и в этом зимнем лесу особый бал для спящих стариков, для стариков, в сладком сне доживающих свой век. Вот они собрались, и один говорит речь. Однако другим не проснуться; не проснуться и мне - глупая затея. Меня затягивает сон, меня затягивает песня...

Я – счастливая старая корова, я лежу под цветущей вишней, и сплю. Я проспала здесь всю свою жизнь. Меня зовет сладкая песня, мне не надо больше ничего. «Доченька, просыпайся,» - зовет меня мама, - «У нас все хорошо, только не хватает тебя. Гуня учится в школе, у нее уже есть подружка, Тоня. Она тебя ждет...» Я делаю попытку подумать. Я ничего не помню, но испытываю всплеск подсознательных ассоциаций по поводу имени «Гуня». Гуне, по моим ощущениям, должно быть сейчас лет двадцать. Какая еще школа? Что значит «уже есть подружка»? Это она и есть та вторая девочка, о которой мне послышалось много лет назад?... Все это сильно утомляет меня. Я чувствую, как на лицо мне падает солнечный свет. Песня звучит все громче. Старая корова во мне побеждает. Я отворачиваюсь к стволу вишни, я засыпаю. «Под небом голубым, - радостно захватывает меня песня, - Есть город золотой...» Лучше этой песни нет ничего на свете.

Спать удавалось не всегда. Приходил и долго оставался мир, где я была псом и ждала охоты. Теперь я здесь была старой собакой, такой старой, что уже не годилась ни на что. Я лежала на своем собачьем насесте в маленьком купе, ногами по прежнему к двери, откуда лился свет, откуда шел холод, откуда приходили хозяева. Я уже узнавала этот свой насест. Именно здесь меня заваливали каменной землей, именно этот железный насест крутился, перемешивая посылки, именно здесь я лежала в поезде. Перед глазами моими была вспыхивающая и гаснущая длинная галогеновая лампа, а справа под потолком - маленькое окошко с синей занавеской. Но теперь я догадалась, что это не поезд. Теперь я знала, что нахожусь в сибирской геологической экспедиции, и где-то здесь должен быть мой дядя Сеня - главный геолог Красноярского края. Возможно, поэтому они и заботятся до сих пор обо мне - дряхлой и никому не нужной собаке, хотя и держат привязанной к этому железному ложу. Иногда я видела свои руки - они были привязаны к краям ложа многократно намотанной мягкой веревкой. Меня это удивляло, и я пыталась размотать веревки. Руки казались чужими, бесформенными, не слушались, не могли сделать круговое движение. Держать их на весу было мучительно трудно. Где-то слева и сзади находился большой сложный агрегат, назначения которого я не понимала. Иногда именно оттуда мне давали белый стаканчик с глотком божественной холодной воды. Когда у меня хватало сил, я старалась повернуть голову и заглянуть в тот угол. Когда в конуру кто-то входил, я изо всех сил старалась повернуться туда, надеясь, что мое желание будет понято. Однако меня не понимали. Там, в освещенном зале за дверью, ходили люди в разноцветных халатах: двое в зеленых, двое в белых, двое в голубых... Иногда оттуда дуло страшным холодом, и я понимала: где-то, где я не вижу, распахнули двустворчатые стеклянные двери прямо в таежный мороз. Ко мне заходили редко, и я каждый раз удивлялась терпению, с которым серьезные занятые люди поддерживают в чистоте совершенно опустившуюся, неподвижную старую суку, которая вот-вот естественным путем отдаст концы. Я знала, что эти добрые люди не могут поступить со мной иначе. Однажды одна сестра, переодевая меня, громко и сердито кричала на человека по имени доктор Шварц, она ссорилась с ним на полупонятном для меня языке. Я знала, из-за чего они ссорятся: доктор Шварц хотел, чтобы сестры бросили бесполезное это занятие и перестали бы ухаживать за мной. Сестра очень сердилась за это на него, и я уверилась, что меня не выбросят умирать на мороз. Одна сестра, с очень красивыми черными глазами, иногда подходила ко мне и что-то ласково говорила на том же отдаленно знакомом языке; она называла меня «Луричка», это было неправильно, но это было, безусловно, мое имя.

Мир экспедиции стал задерживаться, стал появляться все чаще. Однажды в этом мире мне в рот хлынуло что-то такое восхитительно вкусное, что у меня захватило дух. Потом вкус изменился, но все равно это вкушение было замечательно.Но затем иногда мне становилось очень больно внизу живота. Болело так, словно живот был пропорот от паха до пупка. Я не знала, куда деваться от этой боли, я хотела провалиться в другой мир, но ничего не получалось. Я мотала головой из стороны в сторону, и даже пыталась издать какой-то стон. Однажды появился человек в очках, но уже без своих алюминиевых усов. Он был возле меня так, словно сидел тут давным-давно. Я вообще не понимала, что он делает в геологической экспедиции: он совершенно не подходил к этому миру. Он сказал: «К тебе пришла Инка», - и ко мне подошла знакомая какая-то женщина. На ней было что-то красное, даже серьги были красные, меня это удивило почему-то, словно так быть не могло. Она сказала скрипучим голосом:
- Здравствуйте, Лара, как вы себя чувствуете?
Это было мое имя.
Человек в очках начал говорить что-то бодрое, но тут на меня кинулась снизу боль. Я почувствовала, как ужас этой боли раздвигает меня изнутри и начала непроизвольно мотать головой по подушке. И вдруг - человек в очках низко наклонился ко мне и заглянул мне в глаза; и он спросил меня:
- У тебя что - болит что-нибудь?
Боже мой! Он понял меня. Я собрала все силы и стала кивать; не знаю, понятно ли было, что я киваю, поэтому одновременно словно со стороны услышала, как что-то мычу. Какая-то часть меня считала все это глупым и совершенно бессмысленным, так как я - лошадь, а лошади не умеют говорить. Человек в очках увидел мои утвердительные знаки. Однако он сказал жизнерадостно:
- Ну конечно, больно. Потерпи. Это нормально, что после операции больно. Так и должно быть.
А я так заперта, так замурована в своем лошадином естестве! Что было мне делать? Как опровергнуть это чудовищное мнение? Я-то знала, чувствовала всем своим существом, что ТАК больно быть не должно, не может, НЕТ!
Я замычала. И замотала головой, глядя ему в глаза. Я хотела передать ему это «НЕТ».
- Нет? - с тревогой переспросил он. - Ты хочешь сказать, что так быть не должно? Очень больно?...
Итак, он понял меня. Это значило очень многое для меня. Это значило, как минимум, что я не вещь. После своих бесконечных перевоплощений я совершенно не была в этом уверена ранее.
Он внезапно отошел, и я потеряла из виду и его, и дальнейшие события. Однако боль прекратилась почему-то очень скоро, и я ушла в другой мир, который щадил меня более.

Однажды в мире сибирской экспедиции в мою конуру вошла сестра с черными глазами и сказала мне: «Ты уходишь от нас, удачи тебе». Я не поняла ее. Я, наверное, как-то дала ей понять, что не поняла и испугалась, потому что она объяснила мне: «Тебе больше не нужно наше отделение.» Пришел какой-то человек, который сразу скрылся у меня за изголовьем, и мое ложе, мой такой привычный насест вдруг тронулся с места! Рухнули основы мироздания, мир перевернулся: мелькнула и пропала знакомая голубая занавеска (сейчас за ней было светло), сдвинулась и скрылась из глаз погашенная галогеновая лампа. Меня выкатили в большой зал, в котором обитали люди в разноцветных халатах, и я подумала, что вот-вот окажусь в морозной сибирской тайге. Я испугалась так сильно, что мне не подобрать правильных слов для этого чувства. Мое сознание металось и корчилось, я не могла вынести этого чувства более и минуты. И вдруг я услышала свой зов, я звала на помощь:
- Ма-мич-ка!
Так я говорила, с каждым разом все более разборчиво. Я знала, что зову на помощь, и, услышав этот свой непроизвольный крик, поняла, что зову кого-то конкретного.
Проходяшая мимо сестра в голубом халате, не удивившись, сказала мне: «Мама так рано не приходит, она будет часа в четыре». Тогда я поняла, что зову свою мать. Меня не вывезли наружу, а долго катили по каким-то коридорам. Наконец, я оказалась в большой сумрачной комнате, похоже, подвальной. Мне казалось, что я выдвинута вперед относительно многих других таких же лож. Слева было еще одно, пустое. Справа - замазанное краской низкое маленькое окошко, в чистой части которого далекой искрой пылало ослепительное солнце. Перед глазами комнату пересекал сплошной голубой занавес, за которым все время что-то булькало и текло, шептали низкие голоса, вздыхали и кряхтели. Казалось, там принимают душ одновременно человек десять. Мир внутри себя так сильно изменился! Это было впервые в моей жизни. Мне было страшно и очень душно. Я продолжала самозабвенно звать мать. Ко мне подошел человек в зеленом халате с совершенно черным лицом. Он укрепил у меня на лице неизвестного мне назначения зеленую маску. Мне казалось, что она душит меня. Потом я поняла, что она только мешала мне издавать звуки. Но сначала я ее сорвала! Да-да, у меня оказались свободны руки! Я дотянулась до лица, и сорвала маску! Подошел снова человек с черным лицом. Он был недоволен, он надел маску снова. Я сорвала ее опять. На третий раз черный человек позвал кого-то еще. Мне хотели снова привязать руки.
- Не надо, - с трудом сказала я.
«А ты маску не срывай,» - сердито сказали мне. – «И не зови ты мать, она не придет раньше четырех».
- А сейчас сколько? - ухитрилась спросить я.
«Пол-первого,» - сказали мне.
Я стала думать про свою мать. Я не могла вспомнить ее целиком. Маленький рост и душистые руки с розовыми ногтями. Почему она оказалась живущей именно в этом мире? Не самый приятный мир. В нем мне все время больно. В нем мне унизительно. В нем я очень хочу пить. Может быть, все-таки, это не настоящий мир? Может быть, есть вариант получше? Не помню, как прошло время, но в конце концов в комнату вошла маленькая женщина.
Я узнала ее сразу, и удивилась, что она не постарела за все эти годы. В голове у меня словно сдвинулся занавес. Где-то на периферии сознания зашевелились тени. Я припомнила дальние реалии и давние тексты, смутные очертания людей и пунктир событий. Бесцветная, невнятная жизнь забрезжила на горизонте моей переполненной мирами памяти.
Это был, как ни жаль, настоящий мир.
У меня была в нем роль, почти забытая, но настоящая.
Я была здесь кем-то и, кажется, могла говорить.

«Она все зовет вас,»- сказал кто-то маме еще в дверях.
- Здравствуй, доченька, - сказала мама и напряженно посмотрела на меня.
Я что-то отвечала, и мама робко заулыбалась. Она объснила, что меня перевели сюда утром, потому что интенсивная терапия мне больше не нужна. Я слушала ее и думала, как бы аккуратнее выяснить правила игры в этом мире, чтобы ее не напугать. Даже если бы я и хотела, я не смогла бы объяснить ей все о себе. Наконец я решилась и спросила:
- Слушай... Сколько мне лет?
В ожидании ответа сердце пропустило удар.
- Лет?.. - мама удивилась. Этот вопрос застал ее врасплох. Но для нее - и это я увидела еще до того, как получила ответ - он не таил подвоха.
- Ну как же... Тридцать два, по-моему... А что?
Ах, мамочка, милая мамочка... Я улыбалась. Еще как «что»! Я ужасалась. Ничего не изменилось. Там, на горизонте сознания, в этом рациональном и бледном мире, мне и было 32. Значит, ЗДЕСЬ мое время не текло и не уходило. Годы, проведенные старой коровой под вишневым деревом, десятилетия, протекшие в черном мире кровожадных подводных чудовищ, слепая старость в квартале бухарских евреев - все это лишь параллельное время, лишь небытие, которое теперь отодвинется под властью простой, но неизбежной реальности. ЗДЕСЬ я вернулась в покинутый возраст. Мне всего тридцать два.

- Какое сегодня число? - спросила я.
- 25 июня, - с готовностью - этого вопроса она ждала - ответила мама.
Я помнила, как много лет назад лежала с температурой в свой день рождения - 29 мая. Я помнила, что первого июня мы все-таки поехали в больницу. Значит: прошло 25 дней. Всего лишь.
Я закрыла глаза и попробовала честно сжать до максимума все прожитое в моих мирах. Меньше восьми лет не получалось никак.
В больницу... Ах, да... Только нужно выговорить это ровно, иначе она не сможет мне ответить... Я знаю, ЧТО она мне ответит. Но я обязана спросить...
- Я же, кажется, была беременна:...
- Да-да, - быстро сказала мама, - но из этого ничего не получилось. Ты заболела, и ребенок родился мертвым.

Это был скучный мир. Спектакль, разыгрываемый участниками, казался бесконечным повторением одних и тех же общих мест. За открытой дверью мимо проходили люди в разноцветных халатах. Они что-то несли в руках. Мне было больно и неудобно лежать, и я часто звала на помощь, чтобы меня подвинули, переложили, подложили лишнюю подушку. Подходить ко мне никто не торопился, поэтому мне всегда казалось, что я зову часами. Сама я двигаться не могла. Попытки самостоятельно изменить положение в кровати обычно приводили к тому, что я сползала со всех мыслимых подушек, голова у меня свисала куда-то вниз и спина болела неимоверно. Я видела свои ноги, они казались огромными, словно были надуты изнутри. Я могла шевелить пальцами и поворачивать ступни вправо и влево, но не могла подтянуть колени кверху, и уж конечно, не могла повернуться набок. Когда меня переодевали или мыли, мне помогали повернуться набок, и я с восторгом подтягивалась к краю кровати, ухватившись за ее металлические прутья. Лежать на боку было невероятно приятно, но утомительно. Я вспомнила мир, где меня колотили две проститутки: именно там я познакомилась с этим ощущением холодных металлических прутьев у лица. Мне приносили еду, но меня нередко рвало от еды. Кроме того, когда я ела, я должна была снимать с лица зеленую маску, и очень скоро я обнаружила, что задыхаюсь без нее. Я уже знала, что это кислород. На животе у меня были какие-то швы, много швов, в паху - незаживающая рана от раздражения промежности, а на спине - пролежни, пролежни были участками неправильной чувствительности, создававшими одновременно онемение и боль. Особенно больно было в районе копчика.

Ту первую ночь в новом отделении мама провела со мной. Теперь я боялась спать. Почувствовав вкус действительности, я боялась провалиться назад, к пожарам и черным крысам. Всю ночь мне казалось, что на меня давит груда металла, что она душит меня. У меня болело все тело, я плакала... Мне привиделся полусон-полуявь про какой-то красный бронепоезд, про кого-то, кто там погиб... Я кричала маме, что мне очень стыдно, мучительно стыдно... Какой-то человек помогал маме все время менять положение моей кровати, они вдвоем старались уложить меня удобно, но проходило полчаса-час, и все приходилось начинать сначала.

Вторую ночь со мной был муж, Илья. Я не запомнила отдельно момента, когда он возник в этом мире, потому что хорошо помнила по другим мирам его тонкое мрачное лицо в очках. Он приехал довольно поздно вечером, был голоден, еще более мрачен, и старался поменьше говорить со мной о происходящем. Он принес много газет, и читал их всю ночь, сидя возле меня в кресле. Неожиданно я обнаружила, что знаю способ безопасно погружаться в сон: муж должен был все время крепко держать меня за ногу пониже колена. Благодаря этому нехитрому приему, я проспала ночь более-менее неплохо, просыпаясь, однако, в панике, всякий раз, как Илюшка отпускал руку на две секунды, чтобы развернуть большой газетный лист.
- Знаешь, мне много чего приснилось, - сказала я ему, стараясь выражаться аккуратно, чтоб он понял меня. - Я теперь стараюсь отделить реальность от бреда. Я помню, ты просил меня моргнуть, наверное, это было на самом деле?
- Да, кажется, - ответил он.
- А когда ты сказал, что у нас родился ребенок, это, наверное, был бред?
Получилась крохотная пауза.
- Да, - сказал он и опустил глаза.
---------

Написать дальше у меня не достало сил. Ни о том, как приняла реальность, ни о том, как узнала, что мне лгали о моем ребенке. Впрочем, наверное, это уже немного о другом.

...Звук метронома в самых страшных мирах создавал прибор измерения кислорода в крови, стоявщий на моей тумбочке. Я до сих пор не могу слышать этот звук. Кошмар где-то рядом... :((
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments