Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

Categories:

Передетка

Назад в оглавление

…У моего второго мужа не было детей. Он влюбился в Гуньку сразу, но это не избавляло от сильнейшего желания заиметь своего. Мне исполнился тридцать один год, болячки прошлого давным-давно не давали о себе знать ничем, кроме шрамов, астмы и сниженного иммунитета. "Я могу еще одного такого родить," - опрометчиво пообещала я мужу, и забеременела в следующие же выходные, в октябре 1996 года.

И почти сразу поняла, что скоро умру. При каждом движении сердце выскакивало в горло. После процедуры однократного нагибания к нижнему ящику холодильника отдыхать в кресле надо было часа два. Субфебрильная температура по вечерам. И кашель - грозный симптом при лимфогранулематозе…

Один тель-авивский врач, изучив анамнез, пожал плечами:
- Тебе ж рентген делать нельзя… Слушай, а ты легко забеременела?
- В смысле?
- В смысле, быстро?
- Быстро…
- Значит, проблем с этим нет. Давай тебе тогда сделаем аборт, обследуем, вылечим, и если все будет хорошо, ты забеременеешь снова.

Я обалдела. Оглянулась по сторонам: может, мне Израиль привиделся, а я по-прежнему в совке?

Нашла я приличного доктора, и стала ездить к ней к черту на рога. Кроме того, меня направили в отделение высокоопасной беременности в Бейлинсон. Там обследовали, обнаружили некоторые простые вещи: запущенный пиелонефрит (при учете того, что одна почка у меня "маленькая", недоразвитая), резкое снижение функции щитовидки (странно было бы после облучения, если бы это когда-нибудь не произошло), астматический бронхит и так далее. Доктор мой меня пролечила разумно, и мне заметно полегчало.

Скоро стало известно, что у меня в животе мальчик. Счастье. Гунька мечтала о братике. Мы называли его "Шуша". Гунька все время спрашивала, когда он появится на свет, а я стереглась, и говорила ей, что пока рано зарекаться, мало ли что может случиться. Я все время пыталась представить себе малыша в нашей мрачной съемной тогда квартире, и у меня ничего не получалось. Картинка расплывалась, я никак не могла себе этого вообразить…. Но вот наконец исполнилось тридцать недель, и я сообщила Гуньке, что теперь-то мальчик у нас будет точно. А на следующий день у меня вдруг резко поднялась температура и скакнуло вверх давление.
В приемной покое Бейлинсон никакого давления не обнаружили и отправили нас с Илюхой домой. Температура продолжала расти. В мой день рождения, 29 мая, я не могла подняться с постели, родители привезли мне мой любимый торт и уехали, встревоженные, увозя Гуньку. Первого июня давление скакнуло снова, и мы снова поехали в больницу. На этот раз врач долго сомневалась, но все-таки решилась госпитализировать.
Никто не понимал, что со мной происходит. Температура была высоченная, и сильные боли в спине и груди. Я боялась за ребенка и уже тогда просила кесарево. Но пункция показала, что околоплодная жидкость в порядке, и кесарево решили не делать. А это был последний шанс... Пятого ночью дежурный врач впечатлился моими стонами и что-то началось. Что именно началось, я не помню, помню только момент, когда мне сказали, что срочно нужно удалять желчный пузырь, и подали бумагу подписать операцию.
Зеленые стены и круглые лампы на потолке.

Больше ничего не помню.

Со слов семейства и врачей я сделала реконструкцию последующих трех недель. Пятого мне оперировали желчный пузырь, но НИЧЕГО НЕ НАШЛИ. После операции я пришла в себя, муж утверждает, что я с ним разговаривала, но потом снова стала подниматься температура, и я отрубилась. Врачи ничего не понимали и не могли остановить ухудшение, и НЕ БЫЛО МЕНЯ, чтобы настоять на кесаревом сечении. Я упала в несознанку, и его не спасла. Мне можно сколько угодно говорить, что я не виновата. Я все равно не смогу успокоиться этим, я много раз пробовала…
Где-то в этот момент, не помню по какому поводу, мужа и маму допрашивали на классический предмет "мать или ребенок". Оба хором твердо выбрали меня. Оба ничего не понимали в происходящем.
Кесарево сечение (вместе с еще одним разрезом на месте желчного пузыря - все искали источник заразы) сделали одиннадцатого, сделали ПОЗДНО. Мальчик уже получил от меня погубившую его заразу: вирус вагинального герпеса, поселившийся у меня в крови, видимо, еще в период лечения в онкобольнице, но ведшего себя тихо до поры до времени. Вирус этот живет, по разным источникам, в крови от 30 до 70 процентов человечества, но у большинства просто никогда не дает о себе знать.
Вообще, так не бывает. Считается, что герпес не передается через плаценту, что заразиться им ребенок может только, проходя через пораженные родовые пути, и что его никогда не бывает у кесаревских детей. В мировой медицине описано было только три случая исключения из этого правила. Теперь четыре.
Вирус жил у меня везде: в легких вместе с еще двумя микробами, устроившими мне неслабую пневмонию, в мозговых облочках (полыхал тяжелейший энцефалит), в печени, которая в какой-то момент просто отказала… Я валялась без сознания, на искусственной вентиляции легких, и видела в кошмарах миры, где не была человеком. И все время в этих мирах, где я совсем не помнила себя, мучили меня призраки детской смерти и неисполненного долга…
Мальчик мой родился на тридцать второй неделе, почти кило девятьсот. Если бы не вирус, если бы не опоздавшее кесарево, жил бы и радовался. Мальчик умер на двенадцатый день жизни, и я ни разу не видела его, ни разу не держала его на руках. Муж мой держал. Тем, кто иногда ругает моего мужа, который на самом деле человек тяжелый и иногда несправедливо причиняет мне лишнюю боль: я никогда не оставлю его хотя бы только по единственной этой причине. Давно мертвый мальчик, мальчик, которого мы не хоронили, из которого сделали косметический крем, но которого мой муж когда-то вместо меня держал на руках, привязал меня к нему навсегда еще до рождения Гошки.

Через три дня после смерти сына меня перевели из реанимации, и я полу-пришла в себя. На это у меня было примерно десять шансов из ста. Из этих десяти пять обещали мне растительное существование до конца жизни, потому что энцефалит мог выжечь мозги необратимо. Но не выжег. Во всяком случае, не все. Хотя пришла в себя я в амнезии, и полупарализованной: могла только слегка шевелить огромными отекшими конечностями (но не поднимать их), читать не могла совсем, говорила с трудом. Да и не очень-то мне и хотелось возвращаться в мир… Родственники, приятно удивленные уже тем, что вообще удалось меня разбудить, договорились между собой ничего о короткой жизни моего ребенка мне вообще не сообщать. Они сказали, что сын был мертворожденным. Однако пару дней спустя в палату заглянул, вернувшиьс из отпуска, оперировавший меня хирург. Я его, конечно, узнать не могла, но он представился сам. "Привет, - сказал, - Как ты? Как ребенок?" - "Какой ребенок?" - обалдела я, как ушатом воды окатили… Хирург допер, что брякнул лишнее, стушевался и ушел. Ну, а я, естественно, в тот же день узнала всю правду.
- Вы что, обалдели? - сказала родственникам, - как вы посмели скрывать от меня информацию? Вам что, мало, что я три недели отсутствовала, и за это время тут такого наслучалось? Какая мне разница, родился он живым или мертвым? Я его в себе семь месяцев носила, КАКАЯ МНЕ РАЗНИЦА???
Не поняли, по-моему.

Это было очень несправедливо, что я вернулась одна. Некоторое время мне хотелось отключиться снова. Потом я вспомнила про Гуньку. Нет, к этому моменту я уже примерно сутки помнила, что у меня есть дочь. Но только через сутки, после детального рассмотрения и привыкания к этой мысли, на меня вдруг упало нечто огромное и горячее: я поняла, что я ее безумно люблю...

Ходила я под себя, но родных никого менять памперсы не пускала, меняли медсетсры и медбратья. В хирургии не верили, что я встану. Меня сидеть учили недели две. Не слушались ноги, болели пролежни и рана в промежности, в глазах двоилось и троилось.. Помню день, когда впервые смогла читать. На обрывке газеты были с двух сторон фрагменты двух разных статей, одна про Шолохова, одна про бизонов. Я наслаждалась этой газетой…

Потом я пошла с "алихоном" (как это по-русску?), но сама вставать не могла еще очень долго. Меня перевезли в Иерусалим, в отделении реабилитации Хадассы Хар-Ха-Цофим. Я похудела на 22 кило и весила всего 48, волосы отросли - красотка, только от трубки шрам на роже, а что корсет держит внутренности, выпадающие в огромную грыжу, этого снаружи видно не было. У меня на реабилитации даже какой-то полуроман получился с хорошеньким мальчиком-медбратом, он мне песенки под гитару пел, и с унитаза поднимал: сесть я могла сама, а встать нет. Потом научилась.

Подруга моя Верка тогда предложила нам с Ильей выносить для нас другого нашего ребенка. Я была ей очень благодарна, но Илье в тот день сказала: "Попробуем сами. Мне нужно себя в порядок привести, брюхо зашить, ходить научиться… После кесарева все равно три года рожать нельзя. А там пойдем к ТЕМ ЖЕ САМЫМ врачам." Муж страшно удивился. "Я думал, - сказал, - ты теперь туда близко не подойдешь..." "Неправильно, - говорю, - врачи эти теперь, после того, как облажались, землю грызть будут..."
Глупость сказала. Судила по совку, по лучшим представителям. Но из песни слов не выкинешь.

В августе, после выписки, я снова села за руль. Ходила еще с палочкой, но водила уже с ветерком. Память сильно "села", и афазический элемент в речи появился. Но резидуально, ничего не развивалось. Мы съездили в бейлинсоновскую реанимацию, поблагодарили врачей, меня вытащивших. И тогда же пришли поговорить с гинекологами. Забавный был разговор. Доктор мой ожидал, что ругаться буду. Начал с того, что у меня нестандартный организм и ничего нельзя было сделать. Мне разговор этот дорого давался, но я держала жесткой верхнюю губу. Так что плечами пожала, и спросила: еще детей мне иметь можно? Он удивился. По женским ничего не повреждено, говорит, так что в принципе можно, кто ж запретит, однако... "Значит вот, - говорю, - как решу, именно к тебе приду с этим делом." Не сказала бы, что его обрадовала такая перспектива.

Примерно где-то в это время при уборке я нашла дома чудовищную вещь. На большую в розовых и голубых цветочках поздравительную открытку "молодой маме" с парой казенных фраз была наклеена нерезкая фотография крохотного мальчика в проводочках. Мальчик спал. Я тогда еще не знала, что это обычная практика в израильских родилках. Я в этом смысле человек суеверный, мы Гуньку до трех месяцев не фотографировали. И вот когда я взяла в руки эту фотографию, когда я увидела сонное личико, разрезом глаз похожее не меня... я рухнула, я упала на пол в прямом смысле…

В декабре я легла под нож, чтобы зашить одним швом огромную грыжу (сетку мне поставили) и два разреза от операций. Зверски больно было, кстати, шов получился как в анекдоте: молния на весь живот. Эти козлы в недоброй памяти Мисгав Ладах забыли мне поставить катетер, и акробатика, при помощи которой я пИсала после операции, потрясла дежурного врача до глубины души, он даже попытался выразить восхищение моему мужу.

Потом я еще долго училась ходить по неровной поверхности, и еще очень долго не чувствовала онемевший в пролежневые времена копчик. Год у меня была стопроцентная инвалидность, за это время я купила нам квартиру и сменила профессию.

У меня в документах, в самой дальней папке, лежит непрозрачный конверт почтовой бумаги. Каждый раз, когда я случайно вижу этот непрозрачный безликий конверт, меня начинает трясти. Я знаю, что там внутри: поздравительная открытка в розовый и голубой цветуечек…
Когда год подбирается к 11 июня, я начинаю плакать чаще: душа моего мальчика приближается к земле. После 22 он снова отлетает дальше, но я его слышу, я все равно слышу его всегда... В этом году ему исполнилось бы 8 лет.


написано 20 мая 2005
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →