Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

Гошка

Назад в оглавление

Гошку мы привезли из Праги в апреле 2001. Беременность протекала вполне неплохо: один серьезный обморок, невыносимые внезапные головокружения и мучительные головные боли, вот и все.
Помня, как меня послали подальше в Бейлинсон на слишком малом сроке, я все сомневалась, когда туда обращаться, тем более, что больничная касса не хотела за это платить, а мой местный гинеколог мнил себя большим специалистом по беременностям повышенного риска, и все время давал мне понять, что прекрасно справится и сам. Если бы этот великий специалист имел обыкновение хотя бы когда-нибудь смотреть меня "снизу", все могло бы сложиться иначе… Да и вообще, если бы я так не фиксировалась на этом Бейлинсоне, все тоже могло бы сложиться иначе... А может, и не могло. Кто его знает.
Я не могла удержаться, и пыталась придумывать имена. И получалось у меня только с девочками. Поэтому когда в четырнадцать недель я узнала, что в животе у меня дочка, я не удивилась. Мой муж до сих пор раз в неделю вспоминает, как я позвонила ему с дороги с этой новостью.
- Ты огорчен? - поняла я, хотя, он ничего такого не сказал, - не стОит, правда. Девочки выносливее и более живучие. Ты же знаешь мой дурацкий организм, что он может выкинуть на ровном месте. У нашей ДОЧКИ больше шансов.

К гинекологу из Бейлинсон я пошла на частный прием только на сроке 20 недель. Он был ошеломлен, и ругался теперь, что поздно. Была я еще у одной врачихи, которая, кстати, пренебрежительно отозвалась об этом самом гинекологе... Она мне сообщила также, что мне теперь "эту беременность надо доносить"… Я удивилась и спросила: "А что может случиться?" Как школьница, честное слово… Но все это вместе создавало определенную массу тревожности. Кроме того, был эпизод, когда я переставляла в багажник машины несколько излишне тяжелый ящик, и мне показалось, словно у меня внутри лопнул какой-то пузырек…

В ночь на двадцатое сентября я проснулась от того самого внутреннего толчка: от ощущения, что в организме что-то происходит. Подняла мужа, и мы поехали в Бейлинсон. Наружный осмотр показал, что все нормально, и меня чуть было уже не выгнали, но в последний момент все-таки решили посмотреть снизу.
- Ой-ой-ой, - сказала врачиха, и вытянулась личиком. - У тебя пробка выпала. Совсем.
Я закрыла лицо руками. Не помогло, и я стала кусать ладони. Ничего не хотела спрашивать, но слаб человек...
- Так что, - спросила, - скажите, я ее потеряла?
Врачиха молчала, едва заметно пожав плечами. У меня внутри пока жила девочка, которой я уже в глубокой тайне придумала имя. Девочка, тонкий профиль которой я видела на ультразвуковых снимках. Девочка, которой я опять не смогла дать то, что обязана была: еще три с половиной месяца безопасного приюта… Она пока жила. Она пока была со мной. Надолго ли?...

Схваток не было, были трещины в плодном пузыре, но небольшие. Оценка веса плода дала неутешительный результат 700 грамм: шла двадцать шестая неделя. Меня уложили с указанием задрать ноги, хорошо кушать и не вставать ни при каких обстоятельствах, но в сортир я все же бегала, увы мне. Так я пролежала четыре дня под магнезией.
В первый же день к нам с мужем пришла профессор Сирота: ослепительная блондинка, заведующая отделением недоношенных в Шнайдер. Ослепительно улыбаясь, она поведала нам статистику: на таком сроке выживают приблизительно пятьдесят процентов младенцев, тридцать из них становятся тяжелыми инвалидами. Итого мы имеем с гуся примерно двадцатипроцентные шансы.
Я просила при начале родов сделать кесарево, потому что это было безопаснее для девочки, и потому что так советовал в письме Модест. Врачи упирались, чтобы я рожала сама: они считали, что кесарево для меня опаснее, а детку заранее списывали со счетов...

24 сентября легкий толчок с выходом жидкости напомнил мне уже известный сценарий. Воды стали заметно отходить. Врачи тяжело вздохнули, Мне сказали сообщить сестре, когда схватки станут очень болезненными, и я, как дура, ждала именно такого момента. В результате, пока мы добрались до родилки с отвратительной кроватью, на которой некуда было упереться сползающим вниз ногам, я уже вопила как ненормальная. Мне посулили обезболивание, а сами, столпившись в уголке, изучали историю болезни. Потом начали прилаживать монитор, который сползал. Потом попытались со мной разговаривать... Я не могла уже ни говорить, ни орать. Боль была смертная: моя подлая шейка опять раскрылась за полчаса. Я даже не могла позвать к себе мужа, белое лицо которого видела в дверях за спецаильным окошечком. И точно так же, как в совке когда-то, эти придурки обнаружили, что происходит, только увидев характерную судорогу потуги и сунув, наконец, руку вниз. Бригада из Шнайдер еле успела подбежать и подхватить вылетевшую детку…

И тут я закричала. Я закричала мужу:
- Скорей!!! Что ты тут торчишь, беги за ней!!!!

Он вернулся через полчаса, сказал, что девочка жива и в инкубаторе, и помассировал мне крестец. Сильные боли быстро прошли, на следующий день я встала, и, за исключением некоторой слабости, почувствовала себя вполне здоровой. Начиналось самое страшное.

…В инкубатор к Гошке я впервые поехала одна, взяв с собой макдональдсовского черно-белого жирафа высотой сантиметров в 20. Под пленкой, под лампой фототерапии, на специальном подносе лежал утыканный проводками коричневый таракан меньше этого жирафа в длину. Таракан иногда открывал мутные человеческие глазки. Это был мой ребенок.

Слезами, которые я пролила над этим тараканом, можно было бы напоить Негев и превратить его "в цветущие и пышные сады".
- Илья, - сказала я мужу, - ты реши что-то одно. Мне сейчас все силы нужны на нее, на тебя не останется. Ты или СО МНОЙ, или иди отсюда к чертовой матери.
- Куда я денусь, - прошептал муж, - это мой ребенок…
Я ошибочно приняла это заявление за обещание не трепать мне нервы.

Гоша родилась с весом 770 грамм, и потом похудела до 600. Имя ее, написанное на стенке инкубатора, было длиннее ее самой. Она прожила критические первые сутки, потом трое… С кормлением грудью опять получилась лажа: у меня оказалась нешуточная зараза в молоке.

Примерно через неделю у нее случилось обширное кровоизлияние в мозг. Меня вызвали к профессору СирОте, и она внятно объяснила, что нас ждет: кровоизлияние двустороннее, большое. Может быть все что угодно: умственная отсталость, слепота, паралич. Все, что угодно. Так она мне сообщила, и сидела выжидающе. Чего ждала, я не понимаю? Что я буду плакать, упаду в обморок, скажу, что такой ребенок мне не нужен?
- Ну, и что я должна тебе на это сказать?- угрюмо спросила я.
- Нет, ничего, - отвечала профессор, - Ничего не должна говорить.
Помедлила и ушла.

А на меня кинулся сонм социальных работников. Мало того, что они все время пытались меня морально поддержать и куда-то там интегрировать. Так получилось, что они случайно слышали тихую истерику моего мужа, которыми он развлекал меня ежедневно, что-то типа: "ты сама калека и рожаешь калек", или что-то еще такое… И они тут же решили, что такой папа ребенку не нужен, что от семьи его надо изолировать и срочно начинать бракоразводный процесс...

Они так меня достали, что в какой-то момент я вынуждена была послать их нафиг, внятно сказавши, что со своей семьей великолепно разберусь сама. Одна из них тогда посмотрела так обиженно, и говорит: "Откуда ты силы-то возьмешь?" Цирк. Уж где-нибудь добуду, подумала я.
А на одиннадцатый день жизни, при тяжелейшей атаке клебсиэлы, у Гошки развился такой сепсис, что лопнула кожа на спине и остановился кровоток в руке до локтя. Рука была белая и прозрачная. Смерть подбиралась. Во всяком случае, руку мы теряли на глазах...
Врачи по интернету нашли какое-то новое лекарство. Его привезли экстренной почтой. Часа через четыре. То есть, поздно УЖЕ. И вот стоит врач. В одной руке ампула. И говорит:
- Видите? Вот лекарство. Его опробовали только на взрослых. На младенцах никто и никогда. Взрослым помогает. Но! Есть побочное действие. Провоцирует внутренние кровотечения и кровоизлияния. А у вашего ребенка уже было кровоизлияние в мозг, и неслабое....
- Вот, мамочка, сталбыть, решайте. Чтобы потом претензий не было...

Это был худший миг в моей жизни. Я решила капать. Может быть, спасла руку.
Через несколько часов, когда кровь вернулась до пальцев, а меня муж утащил на свежий воздух, врач отменила лекарство. Пошло ухудшение, и она назначила его снова. Вероятно, погубила пальцы. Может быть, спасла мозг. Кто его знает…

Пальчики у Гошки на руке стали черные, как горелые спички, и также высохли. Первое время она еще шевелила ими иногда, потом согнула в кулачок... И больше не разогнула его никогда. Подходя к инкубатору, я завидовала слепым, которые никогда не увидят такого. Сестры , желая облегчить мне жизнь, наложили беленькую повязку, и в течение месяца я вытряхнула из этой повязки все пять черных соринок, бывших когда-то пальчиками моей дочки.

Два года спустя та самая врачиха как-то сказала мне:
- Ты помнишь день, когда с рукой случилось? Какой это был ужас ДЛЯ МЕНЯ, как тяжко это было...
"Е-мое, - подумала я, - ДЛЯ ТЕБЯ? А что ж я-то должна тогда сказать?..."

В тот сепсис, когда смерть еще не разжала зубов, одна милая русская сестричка по просьбе медиков говорила со мной, пытаясь получить ответ на вопрос «Спасать ли ребенка любой ценой”. Она хотела ОТ МЕНЯ получить критерии, когда можно отпустить Марго в мир иной: “То, что ты ее любишь, это так понятно, так по-матерински… Но после такого кровоизлияния… У нас есть опыт, ваши шансы не просто малы, их практически нет…”. Я выслушала ее, сказала, что, подумаю и отвечу, и пошла к нашему врачу, к Гилю. Я задала ему один вопрос.
- Гиль, - спросила я, - Марго – живет, ей самой это надо, или мы ее здесь держим?
Вы поняли? Гиль понял.
- Смотри, - сказал он мне, - она такое перенесла, а все же карабкается. Она борется. Она хочет жить.
После этих слов Гиля мой муж помог мне сформулировать очень простой тезис. Я его приводила уже несколько раз. Мы решили, что НЕ МЫ будем тем фактором, который отнимет у детки ее последний шанс. Что заставлять жить заведомо нежизнеспособный организм ради нашей идеи иметь ребенка мы не станем. Но пока детка хочет жить, и мы ее хотим, любую, что бы с ней ни случилось. И будем бороться вместе с ней.
Это было очень страшно - то, что лежало под этим "ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ". Тогда казалось, что случилось ВСЕ.

Ночью мне снилось, что она шевелится у меня в животе.

Через три недели после родов я вернулась на работу. Время послеродового отпуска мне было нужно сохранить на после гошиной выписки. Каждый день я уходила с работы в два, и ехала в больницу. Каждый день около пяти я оттуда уезжала. В выходные мы ездили туда вдвоем, иногда по два раза в день. Я создавала рутину. Жить каждый день на накале катастрофы было просто невозможно. Я пыталась найти психологические средства выжить.

Как ни странно, сначала невероятно трудно было преодолеть страх и ЛЮБИТЬ Гошу - так, как и было нужно, изо всех сил. Организм охраняет себя от потрясений, от ТАКОГО хочется дистанцироваться, хоть как-то... Пришлось сознательно сломать все защитные системы и оболочки... Муж мой - после смерти мальчика - месяц даже входить к Гошке в инкубатор отказывался...

Но и этого оказалось мало. В один из самых страшных дней я сказала мужу, что мы обделяем этого и так обделенного судьбой ребенка: мы ПЛАЧЕМ, когда смотрим на нее. А другим детям родители РАДУЮТСЯ. И я решила РАДОВАТЬСЯ Гошке, несмотря ни на что.

Потом были судороги, поражение сетчатки и лазерная операция, мы провели 2 месяца на искусственной вентиляции, потом снова сепсис, уже не такой страшный... Врачи нам потом говорили, что один ТОТ самый страшный ее сепсис у здоровых-то детей обычно приводит к необратимым мозговым нарушениям.
На килограмм веса мы притащили в отделение два огромных торта. Русские медсестры стали нам почти родными. Приходя, я всегда могла узнать, кто из них дежурил в предыдущую смену: они наряжали Гошку, укладывали ее поудобнее, каждая на свой лад... Гоша весила около полутора кило, когда одна из сестер объяснила мне, смущаясь: так она у вас красотка, очень красивая девочка… Надо же, а мне казалось, разглядеть красоту в красном комке мяса могу только я... Как странно и радостно было мне услышать впервые ее тихий вяк, как уютно лежала она в вязаной шапочке у меня, да и у мужа, на груди, и слушала песенку…
В декабре Гошка стала толстеть, и я вдруг резко поняла, что нужно закупать домой детскую мебель. Сестры смотрели на меня искоса, с некоторым недоумением: обычно мамы боятся забирать таких детей домой, буквально не знают, что с ними делать. Я не боялась совершенно. Напротив, опять хотела домой как можно скорее. Гошка приближалась по кондициям к новорожденной Гуньке.
З1 декабря, накануне выписки, выяснилось, что Гоша почти не слышит: в правом ухе были какие-то остатки слуха, а левое совсем глухое. Это был такой дополнительный финальный молоток: я опять упала на пол и каталась по отделению в истерике под лозунгом: "за что ей это все?" Специально рассказываю об этом для тех, кто почему-то считает меня как раз персонажем, из которого "гвозди бы делать". Хуевые бы были гвозди. Эх, если бы я знала, чем отольется ни в чем не повинному ребенку мой материнский инстинкт, я бы никогда в жизни, НИКОГДА В ЖИЗНИ….
Тем не менее, 2 января мы ее забрали: пришли с корзинкой и унесли два кило тихо мяукающей протоплазмы.
В первый месяц мне казалось, что она не только не слышит, но и не видит, но 11 февраля Гошка это убеждение блистательно опровергла. В детской консультации еще в гошиных пять месяцев мне жалостливо сказали, что она никогда не перевернется. Случайная медсестра спросила, не ушел ли еще папа от ребенка-инвалида… Я не стану тут писать, что такое: ее растить. Пока что мы справляемся: детка видит, слышит, говорит, ходит, бегает, прыгает, очень весело хохочет и отличается хитростью и сообразительностью. Мы сделали ей две операции, купили домой два тренажера, временно используем слуховой аппарат, и видимо, будут еще очки. В следующем году Гошка пойдет в… ээээ…. речевой детсад (для ивритоговорящих: в ган типули), и я рассчитываю, что она пойдет в обычную школу с опозданием на год.

Тогда, 31 декабря, мой муж в тяжелейшей истерике спросил меня риторически, зачем ему жить дальше, если каждый день он будет приходить домой и видеть эту несчастную девочку… Наверное, я уже тоже была где-то за гранью, отчетливо был перейден порог душевной боли, потому что было мне видение…

Я увидела, как открывается наша дверь, как на пороге появляется муж, а навстречу ему бежит, торопится тоненькая золотоволосая девочка лет четырех, в платьице в горошек и без пальчиков на левой руке. Как муж подхватывает ее на руки, как они хохочут, какое веселое закатное солнце заливается в комнату из окна вместе с весенним ветром...

Платьице в горошек бабушка привезла нам в подарок позавчера.


написано 20 мая 2005
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 308 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →