Типца Феня (ptfenix) wrote,
Типца Феня
ptfenix

  • Mood:
  • Music:

Скучные итальянские записки 1996. 3 - Венеция! и Милан

Начало тут:
http://www.livejournal.com/users/ptfenix/68477.html#cutid1
http://www.livejournal.com/users/ptfenix/68760.html

...На следующий день, изрядно уже подуставшие от впечатлений, беззлобно пошучивая над «страной непуганных официантов», мы погрузились в экспресс, следующий по маршруту Рим-Флоренция-Болонья-Падуя-Венеция-Вена. Холмы Тосканы сменились приморскими равнинами. Поезд полз по густонаселенным подступам к «обрученной с морем» (высокопарный титул Венеции). По тонкому перешейку, словно по мостику, вокруг которого было уже самое настоящее море, мы, наконец, достигли венецианского вокзала Санта Лючия.

За зданием вокзала торчал зеленоватый церковный купол: к тому моменту это было зрелище скучное и привычное для нас. И не было у нас особого настроения. Если шевельнулось раньше в нас какое-то предчувствие, то мы, пресытившиеся городами и красотами, прогнали уже его от себя, не представляя ничего по-настоящему нового и удивительного более в нашем хождении по древностям и окаменелостям. И мы вышли из вокзала на Большой канал. Венеция. ВЕНЕЦИЯ.

Это был шок.
Это был удар, от которого я покачнулась.
Это была встреча, явление города, живого, яростного, страстного.

Где римские лень и дремота! Где флорентийские бесстрастие и отстраненность! Венеция кинулась на нас, она на нас обрушилась - такая живая, что, казалось, пела вслух. Я захлебнулась ветром и этой физически осязаемой песней. Что мы знали о Венеции? Куда мы ехали? - спросила я себя. Оседающая Венеция, погибающая Венеция, гниющий памятник древнейшей республике купцов и мореходов, чернеющие от сырости, зеленеющие от плесени каменные достопримечательности над вонючими каналами; заколоченные окна, залитые неумолимым морем нижние этажи, облупившиеся стены тонущих дворцов...

Это все правда, это так и есть, весь набор: и сырость и плесень, и гниль, и вонь. И вот при всем при этом гибнущая, оседающая, тонущая в море и во времени Венеция так ослепительно красива, что буквально горит в глазах, сияет собственным блеском. Живая, озорная, яркая, постоянно в каком-то загадочном действии, в музыке, в полете, Венеция создает удивительное ощущение своего личностного присутствия, словно в грандиозной, никогда не прекращающейся и вечно праздничной интернациональной тусовке на Пьяцца Сан-Марко она сама, вечно юная Венеция, и есть главное действующее лицо.

Она совершенно неотразима. Боже, как я понимаю Бродского! Встретившись с нею, я изменила мысленно и Питеру, и Иерусалиму. Я осознала это потом как чистейшей воды нарциссизм: и Питер, и Иерусалим - очень «мужские» города, с характерами строгими и собственными, а Венеция... Венеция - это я сама. Может быть, люди в прошлой жизни бывали и городами? Прошло две недели, как я вернулась из Италии, а тем не менее - сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно дышать и я склонна к пролитию слез. Венеция меня убила...

Большой канал бурлил движением. В Венеции нет сухопутного транспорта, здесь даже на велосипедах не ездят, потому что многие улицы и мосты сделаны ступенчатыми. Движение здесь лодочное, каналы имеют транспортную «разметку», сделанную из высоких свай, частокол из свай вбит вдоль всех берегов для, парковки гондол и лодок, обычные дорожные знаки, подвешенные над водой, регулируют городское лодочное движение.

Дома стояли не на берегу - они вставали прямо из воды. Дворцы, выходящие на Большой канал, подставляли нашим глазам великолепные колоннады и яркие, на золоте выполненные фрески, башни и балконы, почерневшие от сырости стены и затопленные первые этажи. Типичное устройство дворцов предполагало две двери: первая, более высокая, выходила на берег канала, сейчас часто уже затопленный, или на индивидуальный мостик; вторая, пониже, вела на ступеньку лодочной пристани, где хозяина ожидала гондола или лодка.

Дворец Дожей - тоже из разряда классических дворцов, только еще более красивый, чем все остальные дворцы, как это ни трудно себе вообразить. На его роскошные европейские очертания словно падает легкая тень от византийских красот Собора Сан-Марко, придающая его кружевной колоннаде восточный штрих, бросающая неожиданный персидского стиля наличник на центральное окно каждой стены, накидывающая кокетливые и легкие башенки на каждый внешний угол и остроугольный орнамент из зубцов вместо традиционных статуй на крышу; и даже арки внешних окон дворца, в отличие от строгих полукругов внутренних окон, обрисованы характерным восточным зубцом. Внешние стены Дворца Дожей выложены византийским орнаментом из белого и розового мрамора.

За Дворцом Дожей с правой стороны - сам Собор Святого Марка, старинный и разностильный, с большим европейским куполом, частью откровенно кирпичный, частью расписанный по золоту и убранный стрельчатыми башенками, так хорошо знакомыми по византийским силуэтам; собор ярок, он кажется составной игрушкой из стилей различных эпох и происхождений; каждый ракурс предлагает о соборе какое-то новое впечатление, словно его задача - предложить каждому именно то, чего он ищет.

«По правую руку» - невысокое здание венецианской мэрии с традиционными часами (синий с золотом циферблат, римские цифры, 24 деления), крылатым львом с книгой под лапой на синей гербовой башне; двое каменных людей вечно бьют в железный колокол на самой башенной крыше. Нас потом все время будил этот колокол.

...весь остальной контур огромного прямоугольника Пьяцца Сан-Марко очерчен одинаковой строго-классической дворцовой галереей с трехъярусными колоннадами по длинным сторонам прямоугольника и двухъярусной - по короткой. Колоннада ужасает черными потеками на отсыревших сводах и арках. Всю площадь во время aqua alta - приливов - заливает на глубину 1.5 метра, и по ней плавают гондолы. Мы сами этого, к счастью, не видели. При нас из-под боковых колоннад выплескивались на площадь столики многочисленных кафе; несколько концертных роялей заливали пространство вальсами. Сотни людей, дурея, бродили по piazza и piazetta под розовыми трехрожковыми фонарями (других в Венеции нет), кормили с рук полчища избалованных ленивых голубей и пялились на фрески соборного фронтона.

Гостиницу свою мы искали в узких обшарпанных улочках возле мэрии, за тяжелым боком собора. Гомон и толчея, магазины и рестораны, непонятно как распиханные в зданиях, на которые без ужаса нельзя смотреть. Когда мы увидели долгожданную вывеску, я подняла глаза на верхние этажи: покосившиеся от времени темные некрашенные деревянные ставни, закрытые наглухо мощными чугунными засовами на окнах в облупившейся стене, с обнажившейся кирпичной кладкой. Здание выглядело нежилым века так с восемнадцатого. Напомню, что речь идет о трехзвездочном и весьма недешевом отеле. Взяв себя в руки и подхватив свободной от багажа рукой нижнюю челюсть, мы напряглись и шагнули внутрь.

Там стоял запах дешевой столовой, в густом сигаретном дыму бегали подозрительного вида люди, китаянки нелегального экстерьера носили кастрюли и швабры. Повинуясь цифре на выданном нам ключе, мы поднялись по старомосковской лестнице, выстеленной неимоверно пыльным гнусно-красным ковром, протертым в нечетном числе мест, где в дыры выглядывал черный от современной грязи кирпич ступеней и несущих балок. На втором этаже снова была столовка, подсобки с китаянками, склад древних полосатых матрацев и огромное грязное зеркало в сильно позолоченной оркестровым золотом пышной раме. Еще этажом выше мы нашли свой номер, зайдя за сильно поврежденный временем деревянный шкаф с бельем и неаккуратно уложенную на красном ковровом полу кучу бытовых химикалий. «Боже мой,- вырвалось только у меня, - неужели, неужели здесь туалет в коридоре?!!».

Захлопнув за собой дверь, мы огляделись. Потолок в номере был метра четыре. Мебель: шкаф, стол, стул, кровати и тумбочки - темного, плохо обработанного дерева; в солидном возрасте. Покрывала на кроватях выглядели, как продранная в некоторых местах матрацная полосатая обивка. Наивный Илюшка принял эти аккуратно застеленные кровати за голые матрацы и нервически спросил: «А где же мы возьмем белье?!» Но я въехала, содрала с постелей эти отвратительные покрывала, обнажив белоснежные хрустящие простыни, и почувствовала подозрение, что все это у них тут - просто такой местный пристеб. Это подозрение так и осталось подозрением, так как, видимо, у меня в голове не хватает. Два огромных окна в комнате легко открывались, но снаружи были намертво забиты нестругаными темными досками ставен со ржавыми чугунными засовами. Ставни висели косо, оставляя множество щелей, вполне пригодных для ограниченного проникновения воздуха и света, но не позволяющих бросить даже взгляд на окружающее пространство. Напротив окон ездила по верхнему рельсу хлипкая дверь, открывающая доступ в просторную ванную.

Кроме облупившейся в двух местах эмали в самой ванне, я никаких принципиальных недостатков в местной сантехнике не обнаружила. Тем не менее, тот самый, видимо, человек с переразвитым чувством юмора, который придумал стелить на постели в качестве покрывал продранную матрацную ткань, отделал ванную кафелем безумной серо-коричневой расцветки. Совершенно чистый, вылизанный кафель этот вызывал, тем не менее, стойкий набор ассоциаций с гнилью и плесенью, распадом и разложением, вековой грязью и антисанитарией. Отличный, видимо, способ экономить на амортизации сантехники: за все венецианские дни я так и не смогла заставить себя даже встать под душ в этой ванной, и отмылась только в Милане.

В первый день мы пошли от Сан-Марко налево, вдоль морской набережной с розовыми фонарями, залитой розовым закатным солнцем, садящимся в изумрудное море. Над морем сияли белые соборы и тонкие колокольни на далеких островах, по акватории залива блуждали городские транспортные трамвайчики и морские катера, маленькие деловые моторки и черные лакированные гондолы с задранными золочеными носами, сияющие алыми подушками сидений. Набережная переходила через множество каналов и канальчиков по ступенчатым мостикам, влево уходили перспективы этих канальчиков и новые мостики вдали. На ближних мостиках стояли люди и созерцали дальние мостики. И наоборот. Блаженно пьяная Венецией толпа на набережной ела мороженое и теснилась у водных причалов, сидела на низких каменных бортиках каналов и одержимо кормила голубей. Дети и голуби ползали по львам и конным статуям. На наших глазах мать громко звала едва не потерявшуюся белокурую девчонку лет восьми: «Саския!! Са-аския!!». «Ни много, ни мало,» - сказал, прибалдев, Илья Григорьевич.

Прямо возле городской набережной (нет у них ни перил, ни поребриков; видно, море их слишком часто ломает: просто кончается тротуар, и в метре под ногами - вода), напротив - в 30 метрах - от кружевного малинового домика с увитой плющом верандочкой, выходящей окнами на узкий канальчик с лодочкой, стоял на якоре огромный - высотой в несколько десятков этажей - океанский лайнер, японец, под названием «Асука». Неудивительно, что Венеция была полна японцев.

На набережной, в полутора метрах от моря, стоял телефон-автомат, откуда я позвонила домой. «Я в Венеции, стою на берегу моря,» - сказала я, и тут же представила, насколько неправдоподобно это звучит для них. Покажите мне - без преувеличения - БЕРЕГ моря, с которого можно позвонить домой в другую часть света. ...Возле красивых дворцовых сухопутных дверей сидел каменный лев, у льва на голове сидел голубь. Оба не шелохнулись за те полчаса, которые мы просидели с мороженым под фонарем на этой маленькой площади.

...В темноте набережная и Пьяцца Сан-Марко пустеют, яркие магазины и мороженицы закрываются, гондольеры привязывают свои гондолы к прибрежным сваям и выстилают сиденья мешковиной и брезентом, чтоб море их не покусало. Море начинает бить сильнее, и гондолы и лодки всю ночь прыгают под брызгами на привязи у деревянных причалов. В витринах дорогих ресторанов зажигаются подсвеченные прилавки sеe food: омарами, креветками, осьминогами. Я их объелась, и больше смотреть на них не могу. Мы нашли последний открытый бар и съели булочку с сосиской.

... Всю первую ночь я боялась, что по мне поползут клопы. А утром нас разбудили колокола собора и колокол мэрии в пятидесяти метрах по кривой от окна, и лучи из щелей осветили нашу неаппетитную комнату. И тем не менее, что-то во всем этом было. Венеция есть Венеция, говорят, город любви... Последнее, кстати, очень подтверждаю.

...От собора мы ничего особенного не ждали: за время нашего похода по Италии мы перевидали уже столько соборов и соборчиков, что готовы были заранее рассказать всем желающим, что нас ждет в Сан-Марко. Тем не менее, мы были дисциплинированными туристами, к счастью. Ибо собор оказался совсем не похожим на прежде нами виденные. Не было в нем никакой облизанности и нарочитой красивости.

Старинный, начавший строиться в 11 веке, храм сохранил мрачность и основательность исходного своего характера. Темные каменные балки пересекали порталы и купола. Церковное пение поднималось к верхним ярусам и дробилось в многочисленных узких лестницах и темных переходах старинной церкви. Потускневшие фрески на золотом фоне, выжившие кое-где под сводами, не были окованы рамами, а просто переходили в темный древний камень. Спиной ко входу в соборе располагался поразительный Пала-д-Оро - Золотой Алтарь: размером с малогабаритную комнату золотая с драгоценными камнями плата, в рамы-вырезы которой вставлено несколько десятков миниатюрных икон. Алтарь сиял.

На втором ярусе, возле выхода на внешнюю галерею, устроен оказался музей старинных церковных книг: огромные, в метр шириной фолианты были раскрыты под стеклом на самых удивительных миниатюрах и орнаментах, сделанных перьями предков - чистоты линий и богатства цветов необыкновенного, мастерства изумительного. Четыре древних каменных коня, привезенные из Византии тысячу лет назад, били копытами.

Мы вышли на галерею и увидели piazza и piazetta сверху: над Венецией собирался дождь, с моря дул ветер, небо над морем казалось белым. Через несколько минут легкий дождь и вправду пошел, и разноцветная толпа у нас под ногами кинулась прятаться под кровли галерей, площади опустели и засверкали мокрым камнем. Мы забежали в отель за зонтиком и отправились во Дворец Дожей.

Дворец Дожей тоже оказался непохожим на прежде виденные нами дворцы. Почти весь изнутри он отделан темным деревом, из дерева сделаны специальные помосты Большого Совета и Суда, на стенах - сплошной Тинторетто в гигантских многофигурных фресках; ...музей древнего оружия: букеты из мечей, орнаменты из алебард. Из зала суда мы по Мосту Вздохов прошли в тюрьму.

Мостом Вздохов называется воздушное закрытое сооружение с узорчатыми снаружи окнами, соединяющее Дворец Дожей со зданием тюрьмы, этот мостик прелестно смотрится с набережной, и глупые туристы нередко полагают, что свое имя он получил от вздохов влюбленных. Изнутри узорчатые окошки серьезно и непритязательно зарешечены: мостик соединяет зал суда с тюрьмой, и из этих окошек уводимые осужденные бросали последний взгляд на город Венецию; их-то печальные вздохи и дали имя мостику. Дворец Дожей, как и сама Венеция, кажется очень живым. Только что, кажется, собирались в этих залах купцы и мореходы, усаживались, скрипя дубовыми креслами, решали свои дела....

...Русский язык, при всем своем богатстве, не способен описать цветовую вакханалию, которую представляют из себя магазины и мастерские стеклодувов Мурано. Вазы, кувшинчики, люстры, флаконы, серьги, бокалы, фляги, аисты, медвежата, страусы, горшочки, всех цветов и оттенков, раззолоченные, полосатые, расцвеченные в пестрое по геометрической разметке, прозрачные, матовые, нежно-перламутровые, гладкие, гофрированные, асимметричные, всех стилей, всех размеров, всех мыслимых цветовых сочетаний. Я купила четырехугольную вазочку расцветки праздничной, как сама Венеция. Я купила маленького филина с пестрым в разводах хвостом и ярко-синей головой. Илюшка купил небольшой матового тонкого стекла кувшинчик с пестрыми разводами в голубиной гамме; а на работу - серо-черную с искрой тяжелую пепельницу.

Видели мы и саму работу стеклодувов: заходили на фабрику. И все же самое сильное впечатление на меня произвела лавка одного художника, в которой не было ни одного цветного стеклышка. Он работал в прозрачном, как слеза, стекле. На широкой полке у стены стояла огромная - метра в 2 длиной - модель роскошного многомачтового парусного брига. Каждый канатик, каждая петля на десятках парусов была выполнена безупречно. Виден был каждый шов бортовых досок. Все это - из исчезающе прозрачного стекла. Рядом стояли еще 3 корабля меньших размеров. Я попросила разрешения сфотографировать. Он не позволил. Напротив корабля, в оконной витрине, стояла карета Золушки из Диснеевского мультика: помнишь, стилизованная под тыкву, круглая, на тончайшей кружевной раме, с шестеркой тонконогих лошадей; размером композиция была сантиметров 70, сделана из исчезающе прозрачного стекла.

...Потом мы плыли назад, огибая темнеющий город по морю.

...мы решили на эту колокольню залезть. Мы миновали холодную сырую базилику с рисунками неугомонного Тинторетто, и тихий улыбчивый монах поднял нас на лифте на площадку под колокола. В голубом пространстве, залитом светом до боли в глазах, перед нами летела Венеция: под белым куполом собора Сан-Джорджо и скульптурами фронтона простиралась морская дорога, и по ней сновали катера; остров напротив поднимал ослепительно белый силуэт изысканной византийской церкви 1630 года Санта Мария делла Салуте, между двумя этими куполами морская дорога суживалась в канал и изгибом уходила вдаль; с другой стороны, напротив ряда весело качающихся на причале Сан-Джорджо парусных яхт, нас приветствовала знакомая колокольня Сан-Марко, и колоннады дворцов разбегались по набережной в обе стороны от нее; а за ней бесконечными шпилями, крышами, мостиками и далекими-далекими куполами лежал старый тесный город, казавшийся белым и юным от избытка солнца.

...пересекали мостики деревянные и железные, каменные и кирпичные, прямые, выгнутые и ступенчатые; всех размеров, всех отделок, всех возрастов; видели каналы узкие и широкие, солнечные и затененные, каналы, на которых деловито жужжали широкие хозяйственные баржи, и каналы, в которые с трудом могла втиснуться гондола. Над Большим Каналом нависал мост Риальто - ступенчатый, белый, построенный в виде галереи праздничных арок, в которых размещаются лавки. Мы пробежали по Риальто, протопали по набережной, рестораны которой украшены тысячами цветных фонариков и горят по вечерам, завернули снова в узкие улочки.

Здесь мы встретили затопленные тупики каналов и крошечные водные площади, на которых, отдыхая,покачивались гондолы. В одну из них мы сели, и поехали под мостами. Черный с золотом нос гондолы, как стрелка компаса, указывал направление. Гондольер повез нас по каналам, которые нельзя увидеть иначе, кроме как с воды, потому что к ним нет сухопутных подступов. Потом он провез нас под галереей мостов и мостиков, на мостиках стояли люди, они глазели на нас, а мы глазели на них. На тесных водных перекрестках гондольеры приветствовали друг друга и виртуозно разъезжались, отпихиваясь ногой от заплесневелых зеленых стен домов. Я снимала своды мостов над нами, а Илюшка снимал меня и стоящего в шикарной позе с веслом гондольера у меня за спиной. Мы проплыли мимо облезлого дома Марко Поло и выплыли снова к Риальто. В таких же шляниях, глазениях, мостах и мостиках прошел весь остаток дня.

...Мы спешили обожраться Венецией, постоять на каждой встреченной набережной, посмотреть в каждый метровый просвет между стенами, зайти в каждую встречную церквушку и, заплатив около двух долларов с носа, благоговейно посозерцать какие-нибудь трусы Святого Павла или малую берцовую кость Святой Екатерины. С высокого моста Риальто мы глазели на Большой Канал, пока не стемнело, и цветные фонарики на набережной не загорелись тысячами светляков. Задул ветер, Илюшка стоял и курил на мостках причала гондольеров, мостки качало и заливало водой, мне было холодно. В море блуждали зеленоватые огни, подсвечивающие соборы и колокольни. Рояль на Сан-Марко грустил по Элизе. Я шла к отелю, начиная хлюпать, злобный Илюшка выговаривал мне: «Нечего реветь, приедем мы еще раз в Венецию, жизнь длинная!» Самому ему было дико грустно и обидно.

...И был вечер, и было утро - утро миланского поезда. Туманная серая Венеция еще не проснулась толком, когда наш дежурный ранний катер обходил городские пристани в поисках ранних пташек. Сложив багаж в кучу, мы прилипли к борту. Вплывающие в Большой Канал из тумана дома больше, чем всегда, походили на корабли. Они возникали и исчезали, и казалось, что они дают нам прощальный гудок. Я высунулась за борт в позе Великого Сеятеля и каждому новому дому-кораблю бросала вслед мелкую монетку. Илья Григорьевич, который не был уверен в валютном содержании моих карманов, попробовал остудить мой пыл. В ответ я протянула ему 100 лир, и он их, поколебавшись, использовал по тому же назначению, так как в Большой Канал с Риальто он плюнул еще вчера, а душа просила. Так уходила от нас Венеция, и я запела ей вслед питерскую песню: «...Четкий улиц твоих рисунок от распада не уберечь...» Мне было очень, очень грустно. Мне и сейчас грустно.

С миланского поезда началась наша длинная дорога домой. После венецианского катарсиса мы стали циниками, злобно издевались над миланским вокзалом изготовления Муссолини, нежно похлопывали по полировке необычайного шика номер, доставшийся нам в Милане. Нас поселили на последнюю итальянскую ночь в самом центре города, в четырехзвездочном отеле на Галлериа дель Корсо, и в одной только ванной комнате нашего номера можно было поместить еще человек пять, причем не вповалку, а с кроватями. А прихожая, а лампы, а белье, а ванна!!!... Я сказала Илюхе честно, что если б я знала, как это выглядит в Милане, я бы спланировала поездку несколько иначе, чтоб тут еще пожить пару дней.

Кинув вещи, впрочем, мы нашли в себе силы побежать посмотреть на Дуомо. Дуомо - это центральный миланский собор имени товарища Сан-Карло. Это очень большое светло-серого камня готическое сооружение, которое - это я утверждаю без всякой лирики, как чисто умственное впечатление - за 5 веков, пока его строили, приобрело резьбы, изыски и кружевные очертания своих башенок такой тонкости, что кажется прозрачным, словно работы венецианских стеклодувов. Милан - вообще город основательный и земной, очень конкретный, чистый, красивых линий, хотя по характеру московского типа, но без московских гадостей (москвичи, не бейте! :))). Однако реальность и капитальность Милана несомненны, и вдруг, в самом его центре - мираж, бред средневекового монаха, снежинки, сложившиеся в тысячи ледяных копий, и из копий вырастает призрачная базилика. Ух! На фотографии перед Дуомо я держусь обеими руками за голову - непроизвольное движение.

Мы и внутрь зашли. Собор огромный, темный, с изумительными витражами ярчайших расцветок - несть им числа. В серединке покоится сам товарищ Сан-Карло.

Выйдя из собора, мы пошли к замку. Миланский замок - это обычный, очень красивый средневековый замок с башнями, рвами, мостами, оградами, зубцами и т.п. Он очень похож, например, на замок тракайский, с той только небольшой разницей, что миланский замок, по моим оценкам, раза в 3 выше и раз в 30 больше территориально.

Замок нас доканал. Поедая последнее итальянское мороженое на зеленой лужайке с видом на башенные часы, мы торговались. Я утверждала, что надо быстро искать городской собор имени Святого Макдональдса, есть там соответствующие святые мощи, а затем идти домой и падать спать, пока живы. Илья Григорьевич желал сначала отыскать театр Ла Скала. Он говорил с жаром, что не может уехать из Милана, не узнав, как выглядит САМО Ла Скала. Кроме того, он желал купить шоколадные конфеты своим троглодитам-сослуживцам. Ла Скала я ему, в конце концов, нашла: невзрачный маленький театрик противного цвета. Илья Григорьевич внимательно изучил сегодняшний репертуар и не одобрил его.

На площади возле Дуомо паслась демонстрация перед муниципальными выборами. Я шла вдоль рядов лозунгов и без запинки переводила их на родной язык. Мне, видимо, надо было эмигрировать в Италию: все проблемы с языком решились бы в первые две недели. Хороший у итальянцев язык.

...На этом, собственно, все и кончилось. Утром нас накормили роскошным, хоть и континентальным, завтраком, и мы ринулись в аэропорт Малпенса. В дьюти фри в едином отчаянном порыве мы потратили последние деньги на деревянного Буратино итальянских расцветок для ребенка и два шикарных кожаных бумажника фирмы Труссарди, черный для Илюхи, коричневый для меня. Валюты у нас не осталось ни копейки. В магазине дьюти фри стоял обвешанный безумным количеством пакетов и свертков русский человек и жалобно кричал: «Люди! Помогите кто-нибудь! Я сейчас все это уроню!» Он напомнил мне меня саму, обремененную итальянскими впечатлениями. Вот, я и разгружаюсь....
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments